Танец Огня

Рабочее место тоже преобразилось. У стола обнаружилось опять-таки потертое, но удобное кожаное кресло, а по обеим сторонам два узких книжных шкафа, на полках которых уже ютились полученные в библиотеке книги. Ну и лампа на столе — как вишенка на пирожном. Для полного студенческого кайфа.

Заметив настольную лампу, я по наитию подняла голову и вновь ахнула: под потолком висела тяжелая медная люстра.

Эта люстра обрадовала сильнее всего. Просто поразмыслив над вопросом освещения, я пришла к выводу, что идти к коменданту и качать права на тему «проведите мне местное электричество» нельзя.

Ведь даже если эти их светильники не требуют проводов и прочих фишек, то для того, чтобы их повесить нужно войти на чердак. А на чердаке у нас что? Правильно, запрещенная местными законами зверушка.

Короче, я собиралась обходиться пульсарами, а тут такая прелесть.

На чердаке стало не то что уютно — волшебно! Ничего общего с той заваленной хламом кладовкой, в которую меня заселяли. Теперь нужно было очень сильно напрячь фантазию, чтобы допустить даже мысль о том, что это — одно и то же помещение.

То было свалкой. А это — дом. Самый-самый настоящий. Магия, рядом с которой даже свет моих пульсаров меркнет.

Ну, твир! Ну, мастер на две лапы! Столько всего собрать из хлама, да за такой срок — это подвиг!

Справившись с первым шоком, я закрыла дверь на щеколду и огляделась в поисках твира. Нашла пушистика не сразу. Малыш явно утомился и теперь дрых на моей подушке.

Я подкралась, в намерении разбудить и потискать, но когда оказалась рядом — замерла в удивлении и нерешительности.

Шарик, который прежде был размером с кулак, заметно подрос, а еще… у него окрас меняться начал.

Когда мы только встретились, твир был серым. Я тогда еще подумала, что он в пыли извалялся. Но при более близком знакомстве стало ясно: твир действительно серый, дымчатый. А теперь цвет меха стал другим, непонятным. Грязно-бордовым что ли?

— Эй, — прошептала я, не смея прикасаться к шарику.

 — Эй, Кузя? Кузенька…

Твир не проснулся. Перекатился на другой бок, дрыгнул тонкой ножкой, будто отмахиваясь, и все.

Ладно, пусть спит. Точно умаялся. Не мог не умаяться — ведь столько всего сделал.

А вот второй, который Кракозябр, утомиться никак не мог. И он, разумеется, бодрствовал. Однако судя по тому, что он до сих пор не выдал ни одного язвительного замечания, только сопел, демонстративно глядя в сторону, разговаривать со мной не желали.