Таня беспомощно посмотрела на контрабас. Без двух струн он, хотя и держался в воздухе, утратил прежние скорость и маневренность. Теперь он летал не лучше, чем пружинный диван, который брали напрокат пожилые ведьмы, отправляясь на Лысую Гору.
Тане хотелось заплакать! Да что же эта сборная мира делает! Превратила матч в какие-то магладиаторские бои!
Она скорее почувствовала, чем увидела, что кто-то возник рядом. Она повернула голову и увидела ободряющую улыбку Нутто-Гнутто. Если, конечно, жуткую многозубую улыбку бабая кто-нибудь способен был назвать ободряющей.
Для этого нужно было иметь воображение.
Нутто-Гнутто рванулся вперед. Таня и не предполагала, что массивный бабай способен развить такую скорость. Почти сразу он оказался между Рамапапой и Умрюк-пашой.
– Два сражающихся бабая – это сильно! Это душещипательно, как схватка двух дождевых червячков за один яблочный огрызок! – тараторил Ягун. – В одно мгновение Нутто-Гнутто вырывает мяч у Рамапапы и, стиснув запястье Умрюка, дарит свободу одиноким Пупперам! Освобожденный Гурий имеет вид полузадушенный, но благородный.
По ходу дела Пуппер поднимает ручку и вяло шевелит пальчиками, приветствуя своих поклонников. Вот он – страстный английский темперамент! Горяч как мороженое! Поправив челочку, Пуппер вместе с Нутто-Гнутто атакует Агриппу. Он отвлекает дракона, вызывая огонь всех его глоток на себя, а Нутто-Гнутто точно и решительно забрасывает мяч в его среднюю пасть! Получай, фашист, гранату! Получи и передай другому! Вспышка! Оглушительным чихом бабая отбрасывает на сотню метров, но все уже свершилось! 6:5! Невидимки проигрывают лишь одно очко! Теперь для полного счастья осталось забросить только обездвиживающий мячик…
Таня, пытавшаяся добиться от своего покалеченного контрабаса хотя бы минимального послушания, внезапно перестала различать слова Ягуна.
Они становились все тише и тише, словно кто-то постепенно убавлял звук. Вначале она решила, что это иссякает магия серебряного рупора, но почти сразу поняла, что дело в другом.
И ей стало жутко, потому что именно в эту минуту она начала ошущать боль.
Локон Афродиты в кармане у Тани раскалился настолько, что прожег комбинезон. Жар достиг тела. Боль была невыносимой, точно в кожу вгрызлось раскаленное сверло. Она перестала что-либо видеть, слышать, понимать. Осталась одна боль. Не думая ни о чем ином, Таня отпустила гриф контрабаса и схватилась за карман. В ту же секунду ураганный порыв ветра, возникший из ниоткуда, сбросил ее с контрабаса.
