При этом два клыка значительно выступали вперед. Ванька Валялкин и Баб-Ягун дружно выдвинулись вперед, встав между громилой и Таней."
"– Знакомься, это Гуня Гломов – наше тибидохское чудо. Ему четырнадцать лет. Он уже три года просидел в первом классе, и единственное, чему научился, – превращаться в табуретку! – вызывающе произнес Баб-Ягун.
– Нарываешься, Ягун? Умничка! Уже нарвался, – сказал Гуня Гломов и стал тяжело размахиваться. Но тут вперед ни с того ни с сего выскочил Шурасик.
– А я тоже умею драться! – запищал он.
– Я вчера прочитал «Самоучитель юного драчуна» и даже знаю, как правильно сжимать кулак! Значит, так: я снимаю очки, и договариваемся о правилах. В лицо не бить, лежачего не пинать, плохими словами не ругаться, при словах «четыре-четыре я на перерыве» драка прекра...
Не дослушав правил, Гуня ухмыльнулся и двинул Шурасика в ухо. Тот кубарем покатился по полу. На Гуню прыгнули Ванька Валялкин с Баб-Ягуном, и все трое покатились по полу.
– Куча мала! – заорал кто-то из «темных», и все ринулись вперед.
Вскоре драка уже была всеобщей. «Белые» и «темные» действовали слаженно. Тане показалось, что они дерутся так не в первый раз. Дрались даже девчонки. Гробыня Склепова, вскарабкавшись с ногами на стол, руководила потасовкой.
Шурасик сел на полу и, встряхнув головой, стал перелистывать маленький синий блокнотик.
– Не дали мне очков снять, ну я вам покажу! – мстительно забубнил он. – Топтакли-лягакли!
При этих словах калоши сорвались у него с ног и, пиная всех без разбору, кинулись в самую гущу.
Одна из калош пнула Гробыню, и та ласточкой слетела со стола. А калоши, посеяв панику среди «темных», обрушились уже и на «светлых».
– Шурасик, ты что, спятил? Нас-то за что? – испуганно крикнула Дуся Пупсикова.
– Ничего не могу поделать. Это такое общее всепинательное заклинание. Его невозможно точно настроить, – пробубнил Шурасик и тотчас сам бросился на четвереньках спасаться от настигавшей его калоши.
Неожиданно дверь класса хлопнула. В класс не то вошла, не то вкатилась маленькая кругленькая дама с челкой на глазах, как у пони.
На носу у нее были очки с толстыми стеклами, а в руках она держала ехидно хихикающий журнал.
– Шухер! Зубодериха! – прошипела Гробыня и слезла с парты, одновременно с самым невинным видом улыбаясь учительнице.
Калоши, обгоняя друг друга, ринулись было в атаку на вновь вошедшую, но Зубодериха выбросила из перстня две красные искры, превратившие их в оплавленные кусочки резины.
