Таня Гроттер и перстень с жемчужиной

Студия мало-помалу заполнялась массовкой, в обязанности которой входило радостно вопить и хлопать в ладоши при появлении ведущих и далее по сигналу.

Два дюжих ведьмака из отдела технического обеспечения протащили обмотанный цепями гроб со следами влажной земли. Шедший позади ведьмак нес лопату. Вид у всех троих был деловой и замотанный. В гробу кто-то ворочался и гулко кашлял.

– Ну как тебе тут? После Тебе-сдохса, а? – хохотнул Гломов. Ему лично ничего не мешало уплетать бутерброды.

Таня пожала плечами.

– Все дело в привычке.

Через недельку и я бы освоилась, – сказала она, проводя рукой по полированному боку контрабаса.

Гуня не спорил. Он ел. Делать же два дела сразу Гломов не умел. Все-таки был не Юлий Цезарь.

– Слушай! У вас же на передаче настоящие мертвецы? – спросила его Таня, вспомнив о чем-то.

– М-м-м… Да… – с набитым ртом промычал Гуня.

– А как Гробыня с ними разговаривает? С мертвецами же нельзя.

– Ты чего, ни разу не смотрела, что ли? А, ну да… Короче, там бронированное стекло, вроде колпака.

Мертвецы по одну сторону, Грызиана и Гробка – по другую. И потом вопросы они задают не напрямую, а уклончиво: «А не знают ли ботинки товарища Сталина, почему он позволил германским войскам перехватить инициативу в первый месяц войны?» Или: «Что волосы Клеопатры думают о любви? Должна ли девушка изменить юноше из мести, если юноша изменил девушке?» – пояснил Гломов.

Он почесал недоеденным бутербродом лоб и радостно сказал:

– Хочешь прикол? Гробка до того привыкла, что теперь и дома иногда говорит: «А не знают ли зубы Гуни Гломова, какого фига они сожрали всю копченую колбасу и ничего не оставили мне, любимой?»

– Слушай, а вы с Гробыней когда-нибудь ссоритесь? – спросила Таня с внезапным интересом.

Ей хотелось понять, как это происходит у других. Ей самой, когда она ссорилась с Ванькой, казалось, что мир перевернулся.

Гуня перестал жевать, что в его варианте говорило о сильном замешательстве.

– Да, было один раз довольно сильно… Она на меня накричала, я на нее.

Ну и пошло-поехало! Всю мебель в доме сокрушили, всю посуду перебили. Входную дверь я и ту в куски разломал. И вот стою я с обломками стула в руках, а Гробыня лежит на кровати вниз лицом и у нее дрожит спина. Мне кажется, что ничего уже не срастется, все потеряно. И тут я вдруг вижу, что она выуживает между кроватями упавшую расческу… Дурдом, короче… Как с ней после этого ссориться?

* * *Съемки затянулись и завершились лишь к семи вечера.