Танкист из штрафбата

Мы не дорожим своей жизнью.

Умереть за Германию –

Вот самая высокая заслуга.

Тут и Зиммель добавил свой голос в нестройный хор. Последним, кто уловил, что экипаж поет танковый гимн, был механик-водитель. Клаус загорланил громче всех, не заботясь, попадает ли он в такт вместе со всеми и та ли мелодия. Простая, правильная песня, и слова, как снаряды, на подбор – просто убойные!

Этой капризной удачей,

И если мы не возвратимся

В свое отечество вновь,

Если пуля собьет нас,

Если наша смерть позовет нас,

Тогда наш танк станет нам

С грохочущими двигателями

Быстрые, как молния,

Завязываем бой с врагом.

Впереди наших товарищей,

В битве все, как один,

Мы встанем все, как один.

Вот так мы поражаем глубоко

Так, с песней, они проехали около двух километров все по той же грунтовой дороге, с раздолбанной колеей, с чахлым кустарником, будто пятнами лишая, по сторонам.

«Победа идет по следам танков», – вспомнил Зиммель крылатую фразу Гейнца Гудериана, вглядываясь, не прошли ли здесь русские танки.

Но следов траков он не увидел, лишь колесная техника оставила местами в засохшей грязи свои отпечатки.

Когда до Пушкарного оставался километр, Вильгельм интуитивно свернул на обочину. Его маневр повторили командиры других танков.

Так и шли теперь вдоль дороги, медленнее, но с большим шансом не нарваться на мину. Если какое-то подразделение русских и находилось в селе, их уже все равно на этой равнине заприметили.

Они проехали метров триста, и Зиммель приказал Клаусу остановиться.

В бинокль мало что можно было разглядеть: обычная, каких тысячи, русская деревня Пушкарная… Одинаковые бревенчатые срубы, соломенные крыши, подслеповатые окошки, никому нельзя выделяться. Все равные и нищие…

Его всегда поражало, почему здесь не как в Германии и Европе, почему нельзя один раз построить дом из камня и жить в нем многими поколениями? Еще Зиммель подумал: плохо, что в поселке много деревьев, он просто утопал в зелени.

Естественная маскировка для врага.

Тут его взгляд остановился на доме, стоявшем с краю. По лестнице, лежавшей на крыше, как котенок, карабкался мальчуган трех-четырех лет. Вильгельм даже разглядел его озорную мордашку и нестриженые светлые вихры. «Обитаемый поселок, – подумал он. – А где же маман?»

Тут же, вслед за его мыслями появилась мать, женщина лет двадцати пяти. Увидела свое чадо, всплеснула руками, кинулась к дому, отчаянно жестикулируя.