В нашей компании был минометчик Никита Межуев, артиллерист, которого представили к ордену, двое земляков из-под Саратова. Одного звали Саша Черный, он лежал в госпитале месяца три. Ранили его пулеметной очередью в грудь и плечо. Он переболел воспалением легких, у него плохо гнулась рука, и Саша рассчитывал получить инвалидность. Его земляк, совсем молодой наивный парнишка, получил осколочное ранение, когда новобранцев везли в учебный полк. Приходили и другие, но я их не запомнил. Парнишка больше молчал, а когда его спрашивали, отвечал двумя-тремя фразами:
– Жуть, что творилось.
Поезд посреди степи бомбят – ни кустика, ни деревца. Вагоны горят, кругом мертвяки лежат, кого на части разорвало, кому руки-ноги напрочь. Жуть!"
"Его так и прозвали – Жуть. Парнишка был таким молодым и застенчивым, что я его жалел. О войне, кроме бомбежки, он не имел ни малейшего представления и терпеливо ждал, пока затянется его рана. Лучше бы он подольше в госпитале оставался. Такие славные ребята в первой атаке гибнут.
А, кроме пехоты, его вряд ли куда возьмут – образование три класса.
Из всех нас наиболее опытным фронтовиком считался Никита Межуев, который воевал с августа сорок первого, пробивался, как и я, из окружения. От него я впервые услышал об огромных колоннах пленных, которых гнали немцы.
– Человек восемьсот, а может, тысяча идут. В шинелях, с котелками, а конвой, ну, два десятка фрицев. Сзади несколько подвод. Иногда раненых сажали, а иногда стреляли. Тех, кто не мог идти, а мест на подводах не хватало.
– Видел я такое дело, – вмешался я. – Когда фрицы отступали, у дороги человек сто наших пленных постреляли. Ну, мы им крепко врезали. Грузовики, подводы – все подряд сметали. Немцев отступающих били, по всем дорогам их трупы валялись.
– Правильно, – кивали остальные. – Так и надо!
– Чего ж наших столько много в плен попадало? – опять возвращались к лету сорок первого.
– Внезапность, вероломство, – насмешливо повторял газетные слова Никита. – Мы однажды полдня на чердаке просидели, а рядом такая колонна остановилась.
Охрана слабая, можно бежать, но не бежали.
– От трусости? – уточнял кто-нибудь из нас.
– Нет. Больше от безнадежности. Так мне казалось.
Никита Межуев учился в техникуме, выделялся рассудительностью, до войны работал слесарем и бригадиром в МТС.
– Немцы сильно над пленными издевались? – спрашивали у Никиты.
– Вам же Леха говорил. Мы для них – как скотина. Всех подряд не стреляли, в лагеря гнали. Я многого-то не видел.
