"
"Я сдал. Механик подтвердил, что приказ оставить танк отдал я. Двигатель поврежден не был, пушка исправна. В общем, вырисовывалась для меня картина грустная. Младший лейтенант Волков, которого раненый командир роты назначил взводным, как более опытного командира, угробил два танка. Третий отпустил, якобы для эвакуации раненых, а свою личную «тридцатьчетверку» бросил практически исправную и сбежал в тыл. Комбат, багровый от жары и выпитой водки, тянулся к кобуре:
– Пристрелить тебя, сволочь! Пока мы сражались…
– А я что делал? Гляньте на гильзы и на танк, – не выдержал я.
– В нем три пробоины и башня не проворачивалась.
В руке комбат уже держал трофейный «парабеллум», который не терпелось испробовать на мне. Особист, старший лейтенант, был трезвый. Отпихнул, не слишком церемонясь, комбата и вместе со мной и механиком тщательно осмотрел мой танк, задал несколько вопросов:
– Что, двигаться совсем не мог?
– На одном месте только крутился. Гусеница ведь порвана.
– А починить? – обратился он к механику.
– Не было возможности. Младшой досиделся здесь до последнего, пока всех не перебили.
– Так он сидел или стрелял? – уточнил особист.
– Стрелял, – неохотно выдавил механик, обозленный на меня за то, что я едва не угробил и его.
Особист неторопливо считал гильзы от пушки. Потом спросил:
– Волков, кто немецкие танки подбил?
– Один – ротный с командиром взвода. Второй – я.
– Ты был командиром взвода, – повысил голос особист. – Тебя раненый Зайковский назначил. А башня, значит, не вращалась?
– Сами видели…
– Но ремонтники починили ее быстро.
– И гусеницу быстро натянут, когда не под огнем, – огрызнулся я.
– Почему танк не поджег, если такое дело? – задал особист самый опасный для меня вопрос.
В ушах стоял гул. Попадания снарядов в танк не прошли даром. Я потрогал ухо, забитое коркой спекшейся крови. Нечем мне было оправдываться.
– Не знаю, – ответил я и выкрикнул: – Кончайте быстрее. Хватит жилы тянуть!
– Контуженный, что ли? – усмехнулся особист.
– Конечно, контуженный, – сплюнул в мою сторону механик.
– Палил куда попало, ждал, пока нас немец поджарит.
– Если младший лейтенант Волков был контужен, почему ты, сержант, второе лицо в экипаже, танк не поджег? Удрать спешил?
Думаю, меня спасли два обстоятельства. Первое – то, что рассудительный (и, к счастью, трезвый) особист убедился, что я вел бой на полуразбитом танке и выпустил около тридцати снарядов. Второе обстоятельство – показания механика, что я был контужен.
