Ей, Виктории, позвонила та, которую она никогда и в мыслях не называла «мама»... Когда они жили вместе, обращалась к ней «ты». Впервые за... она не помнит, за сколько лет. День начался еще тяжелее, чем она предполагала. Что с Ниной, она выяснит потом. Может быть, это ошибка, кто-то по-дурацки пошутил с ней... Мать же постоянно пьяная... Сейчас вроде трезвая. Насчет Нины она узнает. Потом. Виктория встала, вошла в свою огромную ванную, включила душ, сбросила халат... И вдруг скорчилась, сложилась пополам, прижав руки к животу, как от нестерпимой боли.
Свернулась на коврике, уткнувшись лбом в мраморный пол. Зачем она позвонила? Как посмела? Этой женщины больше нет в ее, Викиной, жизни. В ее распрекрасной жизни, в которой она по-прежнему не хочет открывать глаза по утрам. Она с собой честна и сурова. Сейчас уже не в матери дело. Ей многое не хочется помнить, слышать, видеть... Вдруг возникло одно, запрятанное в дальний уголок памяти видение. Вечер, Вита, умытая на ночь, лежит на свежей простынке, а она... – мать – подтыкает вокруг нее детское одеяльце, потом целует, шепчет на ухо нежные слова.
.. Вика помнит: «пташечка моя, золотце дорогое»... Может, это и было один раз, потому что больше она ничего такого не помнит. А может, это просто такой возраст, когда она стала запоминать... В тот раз мама была ясная, светлая, трезвая... Потом – пьяная, отвратительная и жалкая... Прошло много времени, пока Виктория собралась с силами, встала, держась за стены, вернулась в спальню. Беспомощно оглянулась по сторонам.
Как спастись? Она самой себе не может сказать, отчего душа рвется от боли. Посмотрела на шкафчик, где всегда стоит бутылка виски, – не для нее, она не выносит запаха алкоголя. Подошла, взяла в руки бутылку и содрогнулась от отвращения. Остается, как всегда, устроить себе ночь... Виктория вернулась к кровати, отсыпала из пузырька со снотворным четыре таблетки, проглотила без воды и залезла под одеяло. Ее трясла крупная дрожь под пуховым шелковым одеялом, ей было так жестко и маятно на гладкой атласной простыне, так привычно тяжко, что она, как опытный страдалец, повела себя в темноту бессознания, туда, где нет никого, кроме нее, где никого не было и не будет.
..
А в комнате Аллы испуганные, подавленные собаки молча смотрели, как их хозяйка сидит на драном диване, бьет кулаками себя по коленям, а рот у нее широко открыт, как будто для страшного крика. Только она не издает и звука...
Юля, собираясь в гости к Роману Степанову, пребывала в растерянности.
