Танцы на стёклах

Когда тот, кого ОН назвал Амир вытаскивает изо рта кляп, я понимаю, почему ничего не видела и не могла дышать. Похититель вытащил кляп, но оставил мешок. Как в дешевом триллере. Идиотизм.

— Снимите с меня ЭТО! — кричу хрипло, во рту пересохло. Мой голос звучит глухо, неестественно и жутко. В очередной раз доказывая реальность происходящего.

— Сними с меня ЭТО! — повторяю я по слогам.

— Хочу! Сними с меня эту вонючую гадость! — мой голос словно надламывается и звучит как писк беззащитной мышки. Мне самой противно от своей трусости и слабости.

Его мягкий и вкрадчивый смех возвещает о том, что подонка лишь смешат мои попытки сопротивления.

— Снимите, — короткий, точный, властный приказ, и с меня срывают мешок и повязку для глаз, в которой я уснула.

Я думала, что свет и зрение помогут справиться с удушьем, но как бы не так. Новая, более сильная волна паники вновь бросила меня в пот, и наши взгляды с подонком встретились.

Я чувствовала себя такой беззащитной под прицелом его глаз, в этой идиотской пижаме с мишками и гнездом спутанных волос на голове.

В то время, как ОН восседал на шикарном кожаном кресле кремового цвета и явно чувствовал себя королем и хозяином положения.

Свет, бивший в окно, подсвечивал его смуглую кожу.

Бронзовый блеск на точеных скулах.

Выразительные и мужественные черты лица, дарующие ублюдку дьявольскую красоту, которую он не заслужил. Судорожно вспоминаю, как проводила губами по четкой линии его челюсти, и сама ужасаюсь подобной мысли. Я верила, что он человек, что ему, как и другим, свойственно раскаянье, не чужды совесть и нежность.

Глупая…. Мне хочется плакать, но он не дождется.

Двухдневная щетина и легкая ухмылка обрамляли его губы, и, с едва стучащим от страха сердцем, я вернулась к стальным глазам — не раз замечала, что они меняли цвет, и теперь они были серебристого, мерцающего цвета.

Выражение глаз — пустое, словно гладь зеркала, непостижимая бездна. Нечитаемое настолько, что кажется, если смотреть долго, я смогу увидеть свое отражение.

Свое отчаянье, незавидную судьбу. На дне черных, огромных зрачков таится темное удовлетворение и мой приговор. И жажда…

Дергаюсь, но это не имеет смысла. Хочу закричать, но не успеваю. Ублюдок подает голос:

— Не захотела по-хорошему, крошка, будет по-плохому. Будешь на цепи сидеть, и мои пальцы лизать. И не только пальцы, — процедил он, сквозь зубы, а потом кинул в меня прямоугольной плоской коробочкой из дорогого черного бархата. Я пошатнулась, будто от удара.