Она пыталась разрушить сложившийся у меня в голове стереотип плохой матери. Она сыпала передо мной словами, надеясь, что, приходя в соприкосновение, они высекут искру, от которой в моих потухших глазах вновь загорится огонь. Она пришла не для того, чтобы выслушать меня, а для того, чтобы меня спасти.
Но проблемы никуда не девались. Деде продолжала плакать по ночам, я прислушивалась к ее плачу, терзалась и, несмотря на все старания свекрови, по-прежнему чувствовала себя несчастной. У меня появилось свободное время, но мне не писалось.
К тому же обычно сдержанный Пьетро при матери терял хладнокровие и порой вел себя откровенно грубо. Едва он возвращался домой, как между ними вспыхивала перепалка, в которой каждый старался уколоть другого побольнее; в результате моя жизнь, и без того не сладкая, оборачивалась ежедневным кошмаром. Как я скоро догадалась, муж во всех своих бедах винил Аделе. Он ссорился с ней по любому поводу, в том числе когда у него не ладилось на работе. Я почти ничего не знала о том, что в университете у него возникли серьезные проблемы; на мое «Как дела?» он всегда отвечал: «Хорошо», не желая меня волновать.
Но при матери все его внутренние барьеры падали и он тоном обиженного ребенка изливал на нее все свои неудачи; если я вдруг оказывалась рядом, он делал вид, что меня не видит, – его вполне устраивала роль жены как немого свидетеля.
Тогда мне многое стало ясно. Коллеги Пьетро, все, как один, старше его, верили, что своей блестящей карьерой и известностью за границей он обязан исключительно знаменитой фамилии, и всячески его затирали.
Студенты считали, что он слишком строг; в их глазах он был богатым занудой, педантом, который занимается никому не нужной ерундой, возделывает свой сад, не обращая внимания на то, что вокруг растекаются потоки раскаленной лавы, и, вне всякого сомнения, классовым врагом. Он, разумеется, не пытался защищаться, тем более наступать, и продолжал гнуть свою линию: читал содержательные – в этом я не сомневалась – лекции и на экзаменах требовал столь же содержательных ответов.
«Мне же трудно!» – однажды вечером чуть ли не выкрикнул он, жалуясь Аделе, но тут же осекся, понизил голос и сказал, что ему нужен покой, что он сильно устает, что коллеги настраивают против него студентов, что какие-то молодчики то и дело врываются в аудиторию прямо посреди лекции, а в последнее время на стенах стали появляться оскорбительные для него надписи.
