Те, кто уходит и те, кто остается

Мастера, наблюдая, что Лила ведет себя с прежней самоуверенностью, снова принялись ее изводить: постоянно перебрасывали с места на место, поручали самую тяжелую и грязную работу и донимали сальностями. Это означало, что Бруно дал им на это разрешение.

Энцо она ничего не рассказывала, ни о чуть не оторванном ухе, ни о приставаниях Бруно, ни о каждодневных оскорблениях и издевательствах. Когда он спрашивал, как дела на заводе, она с сарказмом отвечала: «А ты не хочешь рассказать мне, как у тебя на работе дела?» Поскольку он молчал, Лила отпускала в его адрес пару шуток, после чего они садились за учебники.

За этими книгами они прятались от многого, но главное – от вопросов, что будет завтра, кто они друг другу, почему он заботится о ней и Дженнаро и почему она ему это позволяет, почему, хоть они давно живут под одной крышей, Энцо каждую ночь напрасно ждет, что она придет к нему. Он ворочался в постели, вставал, шел на кухню вроде бы попить, смотрел на ее дверь: горит ли свет, не мелькнет ли за мутным стеклом ее тень. Их существование состояло из немых ожиданий (постучать к ней? впустить его?) и бесконечных сомнений с обеих сторон. Чтобы не думать об этом, они воевали с блок-схемами, словно сражались с гимнастическими снарядами.

– Давай составим алгоритм открывания двери, – предлагала Лила.

– Давай составим алгоритм завязывания галстука, – предлагал Энцо.

– Давай составим алгоритм того, как я помогаю Дженнаро зашнуровать ботинки, – предлагала Лила.

– Давай составим алгоритм приготовления кофе по-неаполитански, – предлагал Энцо.

Они каждый день ломали головы над алгоритмами повседневных действий – от элементарных до самых сложных, – даже когда все задания из Цюриха были выполнены. Идея принадлежала не Энцо: Лила, начав заниматься через силу, с каждым днем увлекалась все больше. Когда наступала ночь и все в доме замирало, ее захватывала безумная идея: уместить весь этот ничтожный мир, в котором они жили, в последовательность нулей и единиц.

Ей нравилась эта линейная абстракция, порождающая все остальные абстракции, служившая символом покоя и чистоты.

– Давай составим алгоритм работы завода, – предложила она однажды.

– Всего технологического процесса? – задумчиво спросил он.

Он посмотрел на нее и сказал:

– Давай начнем с твоего.

Она недовольно скривилась, буркнула: «Спокойной ночи» – и ушла к себе.

И без того шаткое равновесие их существования нарушилось с появлением Паскуале.