Те, кто уходит и те, кто остается

Лила спокойно доела, затем подняла брошюру. Название было претенциозное: «Результаты обследования условий труда рабочих Неаполя и области». Лила пробежала ее глазами и нашла целую страницу, посвященную колбасному заводу Соккаво. На ней слово в слово было изложено все, о чем она говорила на собрании на виа Трибунале.

Она положила брошюру назад на землю, как ни в чем не бывало вошла в здание, по привычке не глядя в сторону охранника, и спокойно вернулась к работе. На самом деле она была в ярости на тех, кто втянул ее в эту заваруху, даже не предупредив, особенно на эту неженку Надю: разумеется, это все она, со своей вечной жаждой порядка, тревогой за всех и телячьими нежностями! Лила разделывала ножом холодное мясо, от запаха которого ее мутило, и злость в ней нарастала.

Она чувствовала, что ее окружают враждебные взгляды коллег, и мужчин, и женщин. Все они давно знали друг друга, как знали, что накажут всех сразу, за пособничество, поэтому никто не сомневался, кто во всем виноват: Лила единственная с самого начала вела себя так, будто работа на хозяина не предполагает полного ему подчинения.

Ближе к вечеру появился Бруно и почти сразу послал за ней. Лицо у него было еще краснее, чем обычно, в руках брошюра.

– Говори правду. Кругом и так полно любителей беспорядков. Ты что, примкнула к ним?

– Я уже сказала тебе, нет.

– Нет? Правда? А ничего, что больше ни одному рабочему завода не хватило бы способностей и наглости наврать такого?

– Значит, это кто-то из служащих.

– А служащим – и подавно.

– Ну а от меня-то ты чего хочешь? Птичка напела – на птичек и злись.

Он тяжело вздохнул. Кажется, он действительно мнил себя невинной жертвой.

– За добро? Я работаю на тебя целыми днями, а ты платишь мне гроши. Я делаю тебе куда больше добра, чем ты мне.

– Вот видишь, ты говоришь так же, как эти сволочи. Имей смелость хотя бы признаться в том, что ты это написала.

– Я ничего не писала.

Бруно скривился. Он смотрел на брошюру и, как догадалась Лила, никак не мог решить: говорить с ней еще жестче, угрожать увольнением или подождать и попытаться вызнать у нее, не готовится ли еще что-нибудь в том же роде.

Тогда решилась она: с трудом преодолев отвращение к нему и его прикосновениям, о которых все еще помнило ее тело, она изобразила на лице примирительность и тихим голосом выдавила из себя:

– Ну поверь, у меня же ребенок, я правда этого не делала.

Он кивнул, но все же пробормотал недовольно:

– Знаешь, на что ты меня вынуждаешь?

– Не знаю и знать не хочу.