Техник-ас

Обратно ЛИ-2 привёз и техников, и взвод вооружённых до зубов бойцов. По повадкам – форменные волкодавы, что подтвердила Рита. Также прибыл фотограф, который тщательно фотографировал каждый этап работ. И каждый следующий рейс нам перебрасывали подкрепление. По моим прикидкам, никак не меньше батальона, с парой пулемётов ДШК и миномётной батареей.

Партизаны слегка обалдели от такого авангардизма командования. Зато прониклись важностью момента и с ещё большим энтузиазмом помогали нам.

С последним рейсом меня вежливо, но достаточно решительно посадили в самолёт вместе с техниками, Кузьмичом, Ритой и тремя бойцами в качестве конвоя.

Арестовали меня, едва открылась дверца севшего на Центральном аэродроме в Москве самолёта. А потом были три месяца, проведённые в камере внутренней тюрьмы на площади Дзержинского. В первый же день я попросил побольше бумаги и самым тщательным образом, вспоминая даже малейшие детали, описал всё, что со мной происходило – с момента того самого последнего вылета на сопровождение транспортника с пленённым Гудерианом и до момента ареста на аэродроме.

А потом были допросы – почти каждый день, а иногда и ночью. Нет, методов физического воздействия ко мне не применяли, но постоянно пытались поймать на мелочах. Спрашивали, встречался ли я с Власовым или с кем-либо из других предателей, были ли встречи и беседы с другими представителями немецкого командования, кроме майора Ноймана. Много вопросов было касаемо «Русской дружины» и старшины Плужникова.

Ко всему происходящему со мной я относился с пониманием и без обид. Я прекрасно понимал, что с распростёртыми объятиями меня никто встречать не будет, но кое-что по-настоящему вывело меня из себя.

На одном из допросов передо мной молча выложили в ряд фотографии, на которых я был с Нойманом. Причём сделаны они были с такого ракурса, что казалось, мы ведём дружескую беседу. Да и не выглядел я на них чем-то недовольным, а даже вполне наоборот – был ухожен, одет в добротный костюм и стоял рядом с автомобилем.

И передали эти фото не кто-нибудь, а англичане. Кроме того, они передали письмо полковника Оуэна из лагеря, пришедшее по линии Красного Креста в Англию, в котором он описывает мои встречи с Нойманом. Из его писанины выходило, что я чуть ли не сам просился на службу к немцам и он это лично слышал. И это притом, что я его и в глаза-то не видел, а только слышал о нём от того же Ноймана.

В общем, выбесили меня англы.