Рената тоже не очень вписывалась. Но больше. У нее бывают приступы немотивированного гнева.
Я быстро гоняла мысли по кругу и искала выход. Ноги, находившиеся без движения часа полтора, онемели совершенно, и, если бы не плотная примотка к столбу, то развяжи меня внезапно, рухнула бы как подкошенная, не сумев сделать ни шагу. Выкрученные назад руки болели в суставах, очень чесался нос, и хотелось пить и писать.
Все повторилось до смешного. Но тогда я смогла почесаться о матрас.
— Федя! Феденька! — крикнула, что было мочи.
— Принеси мне попить, пожалуйста!
«Феденька» пошатываясь выбрался на ступеньки, и я поняла что в «кабинете» он баловался отнюдь не чаем. Стакан, в котором он вынес мне воды, отчетливо вонял бражкой. Федя вонял не менее ощутимо.
— Отвяжи меня, пожалуйста! — попив водички, взмолилась я. — Писать хочется, спасу нет!
Федя сфокусировал взгляд на моей переносице, потом перевел его на ведро в углу и угрюмо помотал головой:
— Нет. Не выйдет.
— Выйдет, выйдет, отвяжи, пожалуйста! Я ж это… в штаны наделаю…
— Делай, — безразлично пожал плечами «Феденька» и вернулся в «кабинет» к браге.
Ну и похититель! За час надрался так, что жертву развязать не в силах!! А если он уснет?! Если «зверь» не приедет (занят он очень), что мне тогда — описанной умирать?!
Картина. Труп Соньки в мокрых штанах. Унитаз мне на могилу…
— Мамочки!!! Мамочки!!! — заверещала я."
"Под эти восклицания в сарай зашел незнакомый молодой мужчина в светлом джинсовом костюме и красной футболке. Блондин, хороший рост, хороший стиль, в глазах настороженность и обещание, что все хорошее в моей жизни на этом закончилось.
Зверь приехал, подумала я. Больших усилий стоило не зажмуриться и не умереть на месте. В сухих штанах и сразу. Зверь выглядел голодным, недобро поблескивал глазами, он молча обошел столб, подергал скотч, веревку на запястьях, и обернулся на возглас Феди:
— А-а-а, приехал…
— Нажрался уже, — нахмурился бандит.
Будничный разговор двух братьев. Если не считать голодного блеска глаз, ничего общего с зоопарком.
Младший братишка отчитывает старшего, тот вяло отбрехивается врожденной нервностью.
Меня чуть-чуть отпустило и перестало потряхивать в путах. Как мне показалось, оба брата не знали, что со мной делать. Но «убить», на их лицах, пока, явно не читалось. Старший отупел от нервностей ожидания и браги, младший вообще обратил внимание только на веревки, — меня в них словно бы и не было, — подергал путы, побродил вокруг и наорал на Федю.
