Ее спутник, такой большой, такой сильный, — такой мужественный, на поверку оказался обыкновенным трусом. Ум Мадленки не мог примириться с этим, но, что бы она ни сделала, факт оставался фактом. Рыцарь лежал на траве с несчастным видом, слабо моргая глазами. Он походил на поверженного Самсона, правда, еще волосатого, и Мадленке неожиданно стало его жаль. — Ладно, — сказала она. — Я иду за водой.
Она взяла флягу, оставшуюся от убитого кошкодером всадника, и через кусты двинулась к ручью, журчавшему в нескольких десятках шагов от их поляны.
Мадленка не дошла до ручья. Сначала она обнаружила, что лежит, зачем-то уткнувшись лицом в землю, потом чьи-то грубые руки схватили ее за шиворот и поволокли. Она сопротивлялась, царапалась, но все было бесполезно. Наконец ее отпустили, и Мадленка кубарем покатилась по траве. Краем глаза она увидела лошадиные копыта, множество копыт, и сообразила, что, пока они с Филибером прохлаждались под дубом, забыв об осторожности, их окружили. Медленно, очень медленно Мадленка подняла голову — и увидела на светлой в яблоках лошади, впереди всех, синеглазого Боэмунда фон Мейссена в белом плаще с черным крестом.
Глава двадцать первая,
содержащая весьма занимательное рассуждение о веревках
Вид крестоносца не предвещал ничего хорошего, и Мадленка сразу же это поняла. Глаза Боэмунда потемнели: он явно узнал ее — вернее, его, ибо Мадленка до сих пор была в мужском платье. Оставалось уповать только на то, что славный рыцарь не будет в обиде на человека, как-никак спасшего ему жизнь.
— А, — только и сказал крестоносец. — Рыжий мальчик!
— Это я его нашел, — бодро отрапортовал круглолицый упитанный оруженосец, тот самый, что приволок Мадленку за шиворот, как собачонку.
— Очень хорошо, Рупрехт, — одобрил Боэмунд фон Мейссен. — Помнишь меня? — обратился он к Мадленке.
Она хотела ответить: «Вашу милость забыть невозможно», и это, разумеется, было чистейшей правдой, но на Мадленку, бог весть отчего, напала ужасная икота. Под беспощадным взглядом этих глаз, сделавшихся почти изумрудными, Мадленка чувствовала себя невыносимо беззащитной.
Разом вспомнились ей и ее неуместно запанибратское, в общем-то, обращение с раненым, и обещание Боэмунда, который никогда не бросал слов на ветер, что она еще раскается в помощи ему. Мадленка убеждала себя в том, что она не сделала крестоносцу ничего плохого, но он, похоже, так не думал. Надо было во что бы то ни стало оправдаться, сказать что-то в свою защиту, причем немедленно.
