«Мать? Отец? Господи, пронеси!» Ускорив шаг, она вошла в церковь, и, не задержавшись даже у чаши со святой водой, приблизилась к алтарю. Фон Мейссен вошел следом и, в отличие от Мадленки, у чаши остановился. Смачивая в воде пальцы, он внимательно оглядел тех, кто находился в церкви, и, убедившись, что никто из них не представляет опасности, сделал головою знак своим людям, которые скользнули внутрь и рассыпались вдоль стен, стараясь не бросаться в глаза.
— И помни: ты глухонемой, — вполголоса напомнил крестоносец Филиберу.
Мадленка даже не заметила этих приготовлений, напоминающих военные. Ее отец и мать, постаревшая, с суровой складкой у рта, сидели на передней скамье, и, увидев их, Мадленка вздохнула с облегчением. Вся семья Соболевских была в сборе: вот сестра Барбара, тощая неприятная особа, словно палку проглотившая, хохотушка сестра Агнешка, даже самая старшая сестра Беата приехала с мужем из Литвы; сестры Матильда и Марта, двойняшки, всего-то двумя годами старше Мадленки, сидят, взявшись за руки, и беспокойно мигают белобрысыми ресницами.
Кого же все-таки отпевают?
Мадленка поглядела на свинцовый гроб, стоявший на возвышении, и ее начала бить невольная дрожь. Ксендз Белецкий, почти старик, с цепким пронизывающим взором и орлиным профилем, возвысил голос.
— Так помянем же, — торжественно возгласил он, — усопшую сестру нашу, Магдалену Марию, дочь славного шляхтича Соболевского, что всегда была добра, кротка, послушна и к ближним милосердна, как и подобает доброй христианке.
— Ксендз перевел дыхание и продолжал: — Иные скажут, что рано, рано покинула она нас, а я на это отвечу: не печальтесь о ней, ибо ныне она в раю; бог дал, бог взял…
С возрастающим ужасом Мадленка слушала эту заупокойную службу по себе самой, и перечисление ее добродетелей, само по себе приятное, причиняло ей невыносимое страдание. Она не могла больше выдержать этого.
— Отче! — вскричала она. — Что ты такое говоришь?
На скамьях заволновались, стали оборачиваться на диковинно одетого рыжего юношу, стоявшего посреди прохода.
Недоуменный шепот взмыл под своды.
— Отрок, — сказал ксендз, пронзая Мадленку взором, как кинжалом, — идет заупокойная служба по моей почившей прихожанке. Кто ты такой, чтобы прерывать ее?
— Почившей? — завопила Мадленка, положительно находившаяся вне себя. — Как бы не так! — Она сорвала с себя шапку и бросила ее на пол.
