— Ты должен мне объяснить, Боэмунд, черт побери! Почему они все время называли Мишеля Мадлен?
— Потому что это никакой не Мишель, — отвечал фон Мейссен, усмехаясь. — Это Магдалена Соболевская, только в платье мальчика.
— Тьфу ты пропасть! — плюнул Филибер. — Но ведь ее же убили там, в лесу!
— Убили не ее, а ее брата, настоящего Михала Соболевского.
— Боэмунд? — А?
— Я совсем запутался. Так Мишель — это Мадлен?
— Совершенно верно, брат мой.
— Черт знает что такое! Как же это я ее не распознал, а?
— Не знаю, брат мой.
Но подозреваю, что тебе с лихвой хватало твоих исповедей.
— Он надо мной издевается, честное слово!
— Тихо, Филибер: мы пришли. Посидим немного в гостях и уедем, хорошо? И не раскрывай рта.
— Мой рот не хуже твоего! — воинственно набычился анжуец. Но в этом, как и во многом другом, он был не совсем прав.
Глава четвертая,
в которой чудеса неожиданно заканчиваются
В Каменках Мадленка прежде всего отправилась переодеться. Так как, уезжая в монастырь, весь свой гардероб она увезла с собой, ей пришлось залезть в сундуки двойняшек, охотно ссудивших ей желтое, почти ненадеванное платье.
Мадленка наскоро расчесала волосы, заплела их в две косы и уложила вокруг головы, после чего спустилась к гостям. «Ольгерд» уже три раза на ломаном, но вполне приличном польском поведал, как они нашли Мадленку где-то недалеко от Торна, куда она забрела по неведению.
Соболевские ахали и ужасались, а тощая Барбара, как заметила с некоторым раздражением Мадленка, устроилась совсем близко от синеглазого, подперев щеку рукой, и не сводила с него мечтательного взгляда.
Как только появилась Мадленка, внимание переключилось на нее. От нее потребовали точного отчета в ее приключениях, и, вначале конфузясь, потом более смело Мадленка рассказала о нападении, гибели матери Евлалии и о том, как она бродила по лесам, где кроме нее в изобилии водились медведи, человеческие скелеты и летучие мыши.
Услышав историю с медведем, «Ольгерд» расхохотался так, будто только что узнал ее впервые, и объявил, что Мадленка решительно самая храбрая барышня, которую он когда-либо встречал.
Мадленка зарумянилась и уставилась в стол. Госпожа Анна осведомилась, где это ее дочь успела сломать нос, и Мадленка сухо сказала, что упала с дерева. Тут ксендз Белецкий, вскочив с места, объявил, что им непременно надо выпить за здоровье воскрешенной. Никто вроде не возражал, и ксендз, утерев губы рукавом, изготовился уже произнести подобающую случаю речь, как вдруг со двора донеслись крики.
