— Киприан! Тебя не видели?
— Нет, кажется. Все на половине Августа, и потом, ты же видишь, какая гроза.
— Хорошо, что ты пришел. Ты должен мне помочь.
Солнце зашло за окоем, и стало совсем темно. Раненый на постели не шевелился. Мадленка почувствовала, что ее клонит ко сну. Она вздохнула и закрыла глаза.
Темная фигура скользнула к двери, за которой лежал раненый рыцарь. Изнутри не доносилось ни звука, и фигура, толкнув дверь и убедившись, что та заперта изнутри, поплыла дальше по коридору, пока не слилась с полумраком.
Мадленка ущипнула себя. Нельзя спать, нельзя! Она зевнула — — и постаралась задержать дыхание. В комнате кто-то был.
Разумеется, никто не мог войти сюда — — окно слишком узко, а дверь заперта на засов — но ведь есть еще стены, и есть люди, которые умеют проходить сквозь них, особенно при наличии потайных ходов. Как бесшумно движется этот кто-то, но даже если бы он уподобился тени, все равно остается запах, исходящий от него. Запах напряжения, запах опасности, запах страха.
Все ближе и ближе, все ближе и ближе…
— Ргав! — зарычала Мадленка и отскочила в сторону.
Послышался слабый женский вскрик. Молния распорола тьму. Мадленка на ощупь распахнула сундук и извлекла из него припасенную загодя лампаду.
— Панна Анджелика! Никак заблудились? Литвинка, закутанная в черный плащ, замерла на месте. Правая ее рука сделала невидимое движение, будто пряча какой-то предмет, который Мадленка не должна была видеть. Предмет, наделенный острым лезвием, встречи с которым не выдержит ни одно человеческое сердце.
— Как это мило, — промурлыкала Мадленка, — что вы зашли проведать меня. И Ольгерда, конечно.
Ноздри литвинки дрогнули, но в следующее мгновение она уже улыбалась самой любезной улыбкой.
— Ах, как это глупо, — сказала она непринужденно. — Ты догадалась? Маленькая замарашка, а такая умная. Или он сам тебе сказал?,
— Мне больше нравится имя Боэмунд, — отозвалась Мадленка.
Литвинка вздернула голову."
"— Не обольщайтесь, дорогая, он не для тебя.
Я знаю, почему ты сидишь здесь и на что ты надеешься, но даже если он останется в живых, он никогда не полюбит тебя. Посмотри на себя. Какая ты жалкая, фу! И эти ужасные волосы, какие рыжие! — Она дернула Мадленку за прядь, и та сердито отскочила. Литвинка звонко рассмеялась. — Поверь мне, в тебе нет ничего такого, от чего мужчины стали бы сходить с ума, особенно мужчины вроде Ольгерда. Он ведь не такой, как все, и ты совершенно ему ни к чему.
