Он выдернул руку и выхватил из-за пояса узкий длинный кинжал — мизерикордию, которым обычно добивали раненых; но и для того, чтобы просто убить человека, это было достаточно грозное оружие, а уж на клинок этой мизерикордии можно было нанизать по меньшей мере три Мадленки. Прежде, однако, чем крестоносец успел воспользоваться ею, Мадленка извернулась и без особого ожесточения ткнула его кулаком в рану на груди. Рыцарь захлебнулся в безмолвном крике и обмяк. Мадленка подобрала мизерикордию, отметила про себя, что на рукояти тоже выгравировано солнце, окруженное лучами, спрятала ее за пояс и, убедившись, что другого оружия поблизости не имеется, осуждающе поглядела на рыцаря.
Синеглазый молчал и не подавал признаков жизни. Мадленка осторожно толкнула его носком сапога — он не шевелился.
— Вот нечестивец! — сказала Мадленка, отчего-то чувствуя себя совершенно несчастной. Абсолютно не к месту ей вспомнилось выражение древнего поэта Горация: «Варваров синеокая орда» из его «Эподов». Мадленка сердито фыркнула. Какие варвары, какой Гораций? Желудок сводит от голода.
Мадленка подобрала сумку с едой и, убедившись, что прочие покойники не проявляют пагубных стремлений восстать из мертвых, уселась на камень напротив синеглазого, чтобы не пропустить момент, когда он очнется, и с жадностью запустила зубы в хлеб. От него исходил запах, который Мадленка любила больше всего на свете — запах свежей выпечки."
"— Экий знатный хлеб, — рассуждала Мадленка с набитым ртом, — сразу видать, что немецкий. Наш мельник, подлец, какой только дряни в муку не сует.
— Она выпила глоток вина из фляги и скривилась. — А вот винцо дрянное! Неважнецкое, прямо скажем, вино. Не вино, а кислятина. — Она перехватила взгляд рыцаря, пришедшего в себя, и едва не поперхнулась. — Э… э… Добрый день, любезный господин, — продолжала она уже по-немецки, не переставая есть. — Хотя для кого-то он не был таким добрым, как я погляжу.
… Больше всего на свете он боялся этого мгновения — когда останется беззащитным и беспомощным перед лицом дерзкого и уверенного в себе врага, которого придется просить о последней милости, и вот этот момент наступил.
Крестоносец не проронил ни слова, оглядывая диковинно одетого юношу, с завидным аппетитом истребляющего припасы оруженосца Генриха.
Так вот он, оказывается, каков — человек, которого небо послало восторжествовать над ним, бывшим когда-то лучшим из лучших. Мальчишка, зубоскал, рыжий, невзрачный, уши оттопыриваются, космы свисают ниже плеч, а глаза жалкие.
