— А я хочу знать, как он смеет смотреть людям в глаза, этот лжец, клятвопреступник и грязный выродок! Он дал охранную грамоту за своей подписью брату фон Мейссену и восьми другим, и теперь все умерли, все убиты на его земле, с его ведома, а тот, кто это сотворил, зовется князем Августом и приходится ему племянником! Ну! Что на это скажет благородный князь?
И человек в сером уперся кулаком в бок и с вызовом поглядел на польских шляхтичей. Звали его Гот-фрид фон Ансбах, он командовал гарнизоном замка Торн, лежащего на границе земель королевства и крестоносцев, и слыл человеком неуживчивым, вспыльчивым и отменно храбрым.
Почти всю жизнь он провел в этой земле и поэтому изъяснялся по-польски ничуть не хуже, чем на родном нижненемецком диалекте, — что, как мы вскоре увидим, обернулось великим посрамлением для князя и его придворных.
— Ваши рыцари первые напали на моего племянника! — крикнул князь Доминик, и Мадленка удивленно воззрилась на него: ей, как и всем присутствующим, было отлично известно, что князь лжет, однако никто даже бровью не повел.
— Неправда! — воскликнул фон Ансбах в ответ. — Если бы они напали первыми, твой недоношенный племянник не унес бы ног и сам валялся здесь, разрубленный на части, как последняя свинья!
Мадленка вспомнила повадки синеглазого и вынуждена была признать, что в словах фон Ансбаха есть определенная доля истины.
— Вы поплатитесь за то, что убили благородного фон Мейссена и других братьев! — вопил фон Ансбах. — Вам это дорого обойдется! И за удержание брата Филибера де Ланже вы тоже заплатите!"
"«Ага, значит, синеглазый все-таки умер от ран, — соображала Мадленка.
— Но перед смертью успел рассказать им, кто на него напал — ведь они точно знают, что это был именно Август».
— А мы обвиняем вас в том, что вы злодейски умертвили настоятельницу монастыря святой Клары, мать Евлалию! — крикнул в ответ князь Доминик. — Вам придется держать ответ перед королем за это!
— Да? — заорал немец, очевидно, совершенно выведенный из себя упоминанием о короле Владиславе, иначе Ягайло, бывшем литовском язычнике и умнейшем политике, которого крестоносцы люто ненавидели.
— А за то, что твоя мать была грязная шлюха, мне тоже придется держать ответ? А? Шлюхин сын! Незаконнорожденный ублюдок!
Крестоносцы разразились дружным хохотом. Пальцы князя Диковского, державшие узду, почти побелели.
— Не смей оскорблять память княгини, ты, немецкая нечисть! — крикнул он, не сдержавшись.
Рыцари ответили новым взрывом смеха.
