Впрочем, о чем я? Феноменальной память у мамы была только для Кристы, для ее желаний и нужд.
Невесело оказаться ребенком, которого не ждали и не хотели…
Постояв немного возле кабинета, решительно постучала в дверь.
– Войдите, – раздалось отстраненное в ответ.
Нахмурив лоб, отец сосредоточенно чертил схему очередного артефакта. Если дед считался талантливым магом иллюзий, то папа всего добился упорством. Сотни неудач предшествовали победам, тысячи впустую вложенных лэтов – достойной награде за редкие открытия.
Меня не замечали – пришлось кашлянуть.
– Добрый вечер, отец.
Карандаш замер. Уставший, с посеребренными сединой висками шатен поднял голову. Миг на узнавание – и он вскочил с кресла. В два широких шага оказался рядом и крепко-крепко обнял.
– Элея!
– Папа…
Горло перехватило, и с минуту точно я не могла выдавить из себя и слова. А когда смогла, первым заговорил отец:
– Доченька, прости. Не знаю, что на меня нашло… Я не соображал, что говорил, прости!
Отец не рыжий, но взрывной характер ему достался по наследству.
В последнее время у него эмоции зашкаливали порой так, что доходило до вспышек гнева, когда папа не помнил, что говорил и делал.
Но никогда, никогда я не подумала бы, что однажды он выгонит меня из дома и рода!
– Я знаю, папа, знаю.
Отец, придерживая меня за плечи, отстранился и внимательно вгляделся в лицо:
– Ты в порядке?
Я кивнула.
– Тогда почему все еще в плаще?
Я улыбнулась и молча расстегнула пуговицы.
Дальше отец помог избавиться от верхней одежды, бросив ее на кресло.
Гнев гневом, а я все равно боялась, что меня не захотят выслушать, до последнего было страшно.
– Ты со значком адептки КУМа, – констатировал очевидное отец и переменился в лице: – Отсрочка скоро закончится? Я завтра же пошлю Альберта с оплатой в университет. Сначала хотел, чтобы ты понервничала, затем забыл.
Отец мог. Только о жене и Кристе никогда не забывал – они беспрестанно, без стеснения напоминали о себе.
– Не надо беспокоить твоего помощника – я нашла деньги.
– Откуда? – Он нахмурился. – А, драгоценности…
Беспокойство его тотчас испарилось, а я… Я вновь не могла говорить – обида душила. Какие драгоценности, если я оставила дома все, кроме сережек? Родители не полюбопытствовали, какие вещи я взяла с собой, нуждаюсь ли в чем, не попала ли в беду.
