Он не был похож на остальных. Никакого белоснежного кителя, никаких напыщенных манер. Он был одет в простую, чистую поварскую форму и сжимал в руках одну-единственную тарелку. Он был су-шефом одного из тех «мастеров», которых я выгнал час назад.
Он поставил тарелку передо мной. На ней не было ни пены, ни съедобных цветов, ни золотой пыли. На ней лежало простое картофельное пюре с небольшим куском идеально обжаренной рыбы и веточкой укропа.
Я с сомнением взял вилку, вкусил немного «блюда» и…
…замер.
Это было… идеально.
Картофель был взбит до состояния невесомого облака, но сохранил свой насыщенный вкус. Рыба — с хрустящей, золотистой корочкой снаружи и нежнейшей, тающей во рту мякотью внутри. Каждая крупинка соли, каждая капля масла, каждый лист укропа — все было на своем месте. Идеальный, безупречный баланс.
Я медленно доел все, что было на тарелке. В столовой стояла тишина. Молодой повар, Арсений, смотрел на меня, не дыша, его лицо было бледным от страха.
Я положил вилку и нож. Посмотрел на Себастьяна, который замер в ожидании.
— Он принят, — произнес я и, не говоря больше ни слова, поднялся и вышел из столовой.
Я нашел то, что искал. Мой покой только что стал немного… вкуснее.
* * *Пока в поместье Вороновых разворачивалась тихая драма кулинарного искусства, в нескольких километрах от него, в самом сердце густого, нетронутого леса, реальность трещала по швам.
Воздух здесь сгустился, замерцал, а затем с оглушительным, рвущим треском, похожим на звук ломающегося льда толщиной в сотню метров, пространство разорвалось.
Разлом был не чета тому, что появился на участке Кассиана раньше. Этот был втрое больше, его края горели нестабильным, багровым огнем, а из глубины доносился низкий, утробный рев, от которого вибрировала земля и с деревьев осыпались листья.
Из багровой раны показалась гигантская, бронированная лапа, увенчанная когтями. Затем еще одна и, наконец, из Разлома, раздвигая его края, с оглушительным ревом выбралось само существо.
Оно было огромным, как двухэтажный дом, его тело покрывал толстый костяной панцирь, а из пасти, полной острых, как бритва, зубов, вырывался пар.
Оно огляделось своими маленькими, злобными глазками, издало еще один рев, от которого в ближайшей деревне зазвенели стекла, и начало свое движение.
Существо не просто шло. Оно крушило. Вековые деревья ломались, как спички, под его натиском. Тварь оставляла за собой широкую просеку из вырванных с корнем деревьев и щепок.
