Терновый венец

Клуб Уна покинула поздней ночью – сегодня выступление у нее было лишь одно. Но, как сказал Колдуэлл на прощание, это только начало.

Направляясь домой полутемными, окутанными полумраком переулками (иных в Ямах не существовало), она раз за разом прокручивала в голове события сегодняшней ночи. Кадрами, осколками, оставляя только то, что грело душу. Хищная, довольная, как у объевшегося кота, усмешка на холеном лице Колдуэлла. Покорившийся ей шест. Осыпающие ее овациями и купюрами мужчины.

Улыбка Уны чуть поблекла – привиделось, что где-то сбоку мелькнула чужая тень. Обернулась – никого, но на всякий случай вынула из сумочки зачарованный стилет – приобрела недавно на вырученные от работы в «Дьяволицах» деньги. Для револьвера сумма должна быть покрупней. Но еще пара выступлений в «Дурмане»…

Еще с десяток выступлений, и Уна оставит позади чертовы Ямы и переберется в более достойный для такой, как она, район.

Мысли о светлом будущем разбились о сумрачное настоящее, когда перед ней появился шкафоподобный незнакомец. За ним – другие, помельче, но по каким-то внутренним ощущениям, проворнее и ловчей. Выражение злобных, как у гиен, лиц ничего хорошего не предвещало. Но важнее их были руки бандюг, в которых оказались не только ножи, но и пистолеты.

Четверо. Ей не справиться. Никогда.

– Так я и знал. Решила надуть меня, тварь? – прошипел Дойл, вырастая за спинами своих головорезов.

Из груди, несмотря на сковавший ее страх, вырвался смех – настолько абсурдным было заявление Дойла.

– Ты? Я сама себя сделала, ясно?

– Не ясно, – процедил он.

Поросячьи глазки метнулись к перекинутой через плечо Уны сумочке. Наверняка Дойл сгорал от желания понять, сколько денег он упустил из-за ее танцев в «Дурмане».

– Ты, дура, давай, работай.

– Если Колдуэлл узнает, порвет тебя на тряпки, – предостерегающе сказала Уна.

Она и правда в это верила, хотя и была знакома с ним всего лишь сутки.

Дойл расхохотался, продемонстрировав белоснежные зубы, – прибыли от клуба ему явно хватало то ли на дантистов, то ли на иллюзора.

«Если на последнее, лучше бы он исправил свою свинячью внешность», – с ненавистью подумала Уна.