В старости, когда телу не так уж много надо, остаются характер и рассудок, хотя, пожалуй, молодежь с этим бы поспорила, но вот вечно спешащим молодым невдомек, что как раз старикам открыто то, что так хотят постичь они сами. Кажущаяся наивность и недалекость старости есть не что иное, как чистый разум, достигший того, к чему стремился, но открывший для себя новую истину. А что характер со временем портится, так это от бессилия перед глухотой и слепотой молодости. Маразматиков и склеротиков в расчет не берем.
«Остапа понесло».
Чего это я в лирику ударилась? Вот только философии мне сейчас не хватало, нужно решать, что с гостем делать. Переводить в разряд врагов или же создавать новый союз?
– Пожалуй, так пренебрежительно со мной еще не обращались, – хмыкнул демон, ни к кому, в общем-то, не обращаясь.
– Вам не понравилось? – удивленно смотрю на него. Рой сдавленно вздохнул.
– Уже очень долгое время я не получал по голове. Сразу молодость вспомнилась, – поднялся он на ноги.
То-то, я смотрю, глазоньки у тебя, дорогой, чересчур уж умные, я бы даже сказала, мудрые.
Шасгар, значит? Пожалуй, кодовых имен давать не будем, а будем выяснять все, что только захочет рассказать нам данный индивид. Ведь не просто же так он появился, и живы мы до сих пор тоже неспроста.
– Не поверите, со мной тоже так не обращались, – доброжелательно улыбаюсь я. – Так что же делает демон на территории, которую ваш народ собирается захватить?
– Шпионит. – Он, оказывается, тоже умеет доброжелательно улыбаться.
– Плохо, батенька, никакого таланту.
Вас же любой опознать может, – припомнила я восклицание Роя.
– Ирва, позволь, я развею твое заблуждение. – Демон подошел ко мне ближе и буквально навис надо мной. – Распознать демоническую сущность способны лишь вампиры и высшая знать. Первые – в силу своей специфической магии, вторые с детства натаскиваются на нашу ауру, и те и другие обычно имеют свой собственный ареал обитания.
– Ну, хорошо, сделаем вид, что я поверила. Значит, вы шпион? Тогда возникает другой вопрос.
Почему мы еще живы? – Меня упорно не отпускает ощущение некой двойственности: вроде бы мы говорим друг с другом на одном языке, одними словами, да вот смысл вкладываем разный. А точнее, говорит каждый одно, а подразумевает другое.
– Очень уж меня заинтересовало оружие, которым меня оглушили, – смотрит он серьезно. – И женщина. Ни одна не смела поднимать на меня до этого сковородку.
Суров мужик. Надеюсь, не злопамятен.
– Все бывает впервые, – мягко улыбаюсь.
