— Ну разумеется, — согласилась Пруденс, демонстративно аккуратно сворачивая документ в трубочку и пряча его в кожаный кошель на поясе.
— Рауль расторг нашу помолвку! — пожаловалась ее племянница, заламывая руки. Излишне театрально, на вкус Рауля, но она так старалась переменить тему, выставить себя жертвой, что не гнушалась переусердствовать. — Он заявил, что его привлекало исключительно мое состояние. Ах тетушка, увези меня отсюда немедленно! Я не желаю здесь больше оставаться!
— Доброй дороги, — Пруденс услужливо распахнула скрипучие двери.
— Ты не понимаешь? — растерялась Жозефина. — Этот человек — мерзавец и проходимец.
— О чем я тебе говорила с самого начала. Но ты слишком упряма, чтобы прислушиваться к мудрым советам. Ты очернила мое честное имя, а ведь я годами оберегала тебя и заботилась о тебе. Что ж, поскольку ты решила бороться с моей деспотией, не смею тебе мешать. Мне, видишь ли, вовсе не улыбается оказаться из-за моей врожденной доброты в тюрьме. Поэтому я снимаю с нас обеих всякие обязательства друг к другу.
Ты теперь сама по себе, Жозефина Бернар. Используй свою свободу с умом.
— И куда ты пойдешь? У тебя же ничего нет! Даже платье на тебе куплено на мои деньги, — с бессильной подростковой злостью всхлипнула та.
— Ах, неразумное дитя, — с поистине королевским достоинством обронила Пруденс. — Я ведь с ранних лет твердо стою на собственных ногах.
— Тетушка Маргарет, — Жозефина подошла к ней, взяла за руки, заискивающе заглядывая в лицо.
— Подумай, как тебе будет неловко вернуться ко мне со склоненной головой. Давай забудем об этом дне и поедем домой вместе, как и полагается.
— Время нас рассудит, — только и ответила Пруденс, развернула племянницу за плечи и легонько подтолкнула к выходу из гостиной. — Береги себя, моя дорогая. Найди состоятельного и надежного человека, умеющего распоряжаться делами, и не позволяй красивым локонам вскружить себе голову.
— Но тетушка!
— Прощай, — и Пруденс закрыла за девицей двери.
С минуту постояла, прислонившись лбом к облезлым дубовым доскам, когда-то скрепленными полосами железа, а потом развернулась к Раулю.
Последнюю часть разговора он безуспешно пытался слиться с обстановкой, а теперь встревожился, увидев испарину на бледном женском лице и побелевшие губы.
— Вам дурно? Может, нюхательные соли?
— Глупости, — устало и безжизненно возразила Пруденс, — я не из тех особ, кому становится дурно от мелких неурядиц.
