Какая великая жертва! Какая душераздирающая драма!
Чтобы смягчить тяжелейший удар — испорченную прическу, — Маргарет встала у него за спиной и положила руки на его плечи. Он немедленно присмирел, и матушка Люсиль, не церемонясь, отхряпала солидный клок у самого виска. Рауль издал горестный вздох и откинулся назад, затылком прижимаясь к животу своей Пруденс. Она погладила его по голове, пытаясь утешить.
В этот момент во двор ввалился давешний детина с бельмом, таща за веревку огромную, флегматично жующую корову.
— Черной не было, — провозгласил он, — рыжая-то сойдет?
— Стельная! — обрадовалась старуха. — К удаче, касатик, как есть к удаче.
— Вы убьете ее? — снова встрепенулся Рауль. — С теленочком?
— Или вы предпочтете жениться на Пеппе? — вкрадчиво шепнула Маргарет. Ревность — злая, порочная ревность, к собственной племяннице, двойной позор, — ожесточила ее. Это было страшно: прежде она казалась себе лучше, добрее. Но кто-то жадный в глубине глубин ее души оскалил зубы, ни в какую не желая делиться.
«Не отдам, — с ужасом поняла Маргарет, — ни за что не отдам». Впору было самой отправиться к экзорцисту, но что-то подсказывало — без толку.
— Не шутите надо мной, Пруденс, — скорбно сказал Рауль. — Вы же видите, что я стараюсь не поддаваться. Но знали бы вы, как оно жалит: будто сердце пополам пилят."
"— А вы терпите, — вопреки ее твердому тону, руки все ласкали его волосы — бережно.
Матушка Люсиль тем временем кинула локон в глиняный горшок, поставила его на землю, деловито подошла к корове, достала из фартука крошечный и острый, как бритва, ланцет.
— Ничего страшного, красавица, — проворковала сердечно и быстрым точным движением сделала надрез на ее ухе. — Всего три капли, от тебя не убудет.
Корова лишь дернула хвостом, будто отгоняя слепня, старуха стряхнула ее кровь все в тот же горшок, погладила животное по округлому боку, а детина потребовал остаток монет.
Пока Маргарет рассчитывалась, матушка Люсиль водрузила посудину на угольки и быстро, неразборчиво зашептала над ним, забрала у Рауля жабу, бросила ее внутрь тоже.
Запахло палеными волосами, медью, весной и свободой, горшочек треснул и развалился.
— Все, — она отряхнула руки. — Часок подожди, касатик, а потом люби, кого хочешь.
Рауль не сразу пошевелился. Казалось, он прислушивался к себе, пытаясь разобраться в сполохах родных и навязанных чувств. Потом медленно поднялся, ощупал место пострига, скривился и вдруг без всякого повода ухмыльнулся.
