The Мечты. О любви

В шесть часов вечера она отбивала атаку бабы Тони, явившейся к ней домой, почти как к себе, с пряниками для Андрея и допросом, где это «муж» отсутствует и почему такой неприветливый.

А в семь, выпроводив старушку, Юлька рылась в неразобранной после переезда сумке, в которой, возможно, оставалась аптечка, которую никак не могла найти, а тут так некстати прихватила мигрень. В висках омерзительно пульсировало в такт песенке, которая звучала из Андрюшкиного планшета. И ломило затылок, из-за чего она вообще ни о чем не могла думать.

И среди этого коротким звуковым сигналом тренькнул телефон.

Какие после этого таблетки?

После этого она сунулась в список контактов. Нашла добытый сегодня номер предполагаемого отца ее ребенка. Хотя какого, к черту, предполагаемого теперь? И решительно нажала на кнопку вызова.

Пара гудков, и в трубке раздался спокойный голос Богдана:

— Видел? — нервно спросила Юля.

Одно слово, от которого в висках долбануло еще сильнее.

— Я не знаю, что сказать, — промямлила она.

 — Поздравлять тебя с отцовством, наверное, глупо.

— А что, по-твоему, не глупо? — устало поинтересовался Богдан.

Юлька нервно хохотнула. Чуть слышно, но он различил. Не видел только, как она прижала ладонь ко лбу, лихорадочно соображая, как оправдываться. И есть ли достаточное оправдание.

— Понятия не имею. И стоило тут столько времени изображать — я не такая, я жду трамвая…

— Нифига ты не ждешь… И уж точно не трамвай.

— Я не знаю, как буду это расхлебывать.

— Как обычно, — хмыкнул Моджеевский, — сунув голову в песок.

— Я не… — Юля запнулась. Привычное намерение немедленно оспорить его слова куда-то делось само по себе. Потому что прав. Она тяжело выдохнула и медленно проговорила: — Ладно. Я устала. И мне еще Андрея укладывать.

— Ну, спокойной ночи, — попрощался Богдан.

— Спокойной, — отозвалась она и отключилась, не позволяя себе сказать что-то еще, хотя очень хотелось. Но что ни скажи — всего так мало и все так нелепо.

И все перевернулось с ног на голову.

Абсолютно все. Включая незыблемую уверенность в том, что она делала все, что могла, и что это было правильно. Ошибками оказались совсем другие вещи. И даже земля изменила ей, уходя из-под ног, когда она поднялась из старенького потертого кресла в комнате, которую определила своей.

Мигрень ее добила. Пришлось лечь. И долго-долго смотреть на изрядно потрепанные и увядшие цветы в старенькой вазе, найденной в допотопном серванте.