Тибо, или потерянный крест

Я и сейчас попрошу ее об этом.

Он повернул голову к девушке, та с улыбкой наклонилась, поцеловала его руку в перчатке и вышла. Проводив ее глазами, больной вздохнул:

— Ты должен презирать меня, но, видишь ли, когда доходишь до такого состояния, до какого дошел я, удивительно слышать из уст такой красивой девушки, что она меня любит. Моя мать тоже это говорит, но я не люблю мою мать так, как люблю Ариану... Она поет, разговаривает со мной... и болезнь затихает.

— Но — простите меня! — разве не мучительна вам.

.. вашей плоти... эта близость, которой прежде вы так опасались?

— Да, но Господь в великой милости своей угасил во мне желание. Я узнал, что существует другой род любви: когда можешь всю жизнь провести рядом с любимой, глядя на нее и слушая ее голос, и не просить ни о чем, кроме того, чтобы она была рядом. Мне кажется, она чувствует то же самое. То, что ей пришлось однажды ночью вытерпеть в этом дворце, оставило у нее глубокое отвращение к плотским утехам.

— И слава богу! — мягко проговорил Тибо.

— Но вы только что упомянули о той ночи, когда она оказалась в такой серьезной опасности, что вы тотчас ее отослали. Этой опасности больше не существует?

— Нет. Моя мать меня в этом заверила. Она снова взяла Ариану под свое покровительство.

От изумления у Тибо пропал голос, и Гийом Тирский воспользовался этим, чтобы вмешаться в разговор.

— Дай королю немного отдохнуть! — посоветовал он. — Я сам тебе все объясню. В этом дворце, да и во всем Иерусалимском королевстве, многое изменилось.

.. Как, впрочем, и во всем остальном мире, где за это время один за другим умерли французский король Людовик VII, наш друг басилевс Мануил и Папа Александр III.

Это было самое малое, что можно было сказать, Тибо вскоре и сам с печалью увидел, какие разрушения за год его отсутствия произошли в привычной ему картине. Иерусалим был все так же прекрасен, но теперь он напоминал великолепный плод, у которого под кожицей ползают черви, питающиеся его мякотью и тучнеющие до тех пор, пока он не сгниет.

Самым ярким символом этого был Гераклий, который вернулся с Собора преисполненный собственной значительности и наконец-то сумел добиться того, о чем давно мечтал: патриаршего престола, освободившегося после смерти Амори Нельского. Несмотря на ожесточенное сопротивление Гийома Тирского, — сопротивление, которого тот ему так никогда и не простит, — Гераклий получил это место без особого труда, поскольку на его стороне выступила мать короля.