— Он сделал отметку о прибытии?
— По приказанию Шрайэдера этим занимался капитан полиции Каппе.
— Я позвоню ему и попрошу о тщательной проверке. А чем, собственно, вызвана ваша тревога?
— Ничем, но вы приказали регулярно сообщать об укладе нашего дома.
«Усердный дурак не лучше лентяя», — подумал Лютц и спросил:
— Они видели Бера?
— Видели, но никакого интереса не проявили. А вот их денщик ремонтировал машину Айнбиндера.
— Вы правильно поступили, Франц. — Арбайтсфюрер разрезал кролика на две неравных части, большую положил Штефи.
— Проследите, чем занимается семья. Не сделает ли кто попытку сблизиться с Бером. Можете высказывать отдельные критические замечания в адрес руководства партии и государства. Это свойственно людям вашего круга.
Штефи моргнул бесцветными веками.
— Возможно, все они — истинные немцы. Однако предосторожность не помешает, — Лютц стал расплачиваться. — На днях навещу вас. Я приеду к вам, как к старому другу. Запомните мое имя — Герман.
И не вздумайте брякнуть: «Арбайтсфюрер»!
В тот же день Лютц созвонился с капитаном полиции Каппе, попросил срочно разослать запросы по всем адресам, где ранее проживали Вицы.
— Документы были в полном порядке. У вас есть какие-то подозрения? — насторожился Каппе.
— Никаких. Но они поселились там же, где живет мой ценный специалист. Хочу подстраховаться.
— Я выполню вашу просьбу, — пообещал Каппе.
Лютц положил трубку. На него как арбайтсфюрера было возложено много обязанностей.
Помимо основной продукции — моторов — БМВ выполнял ряд заказов, поступивших в последнее время, исследовательский отдел доктора Хельда проектировал реактивные двигатели для таинственных перехватчиков Мессершмитта, работал над радикальными сплавами, которые пойдут на оснащение «тигров», «фердинандов». Лютц мог лишь догадываться о боевых качествах новых машин, но сердце и шкура, то есть мотор и броня, создавались на его глазах, представляли тайну тайн рейха, которую он должен был обеспечивать.
"
"Через его руки проходило много бумаг. Они чаще всего помечались грифом «Гехейме рейхсзахен» — «Секретные имперские дела». На бумаги, выходящие из-под его пера, он тоже ставил точно такой же гриф. Империя, как и всякое другое авторитарное государство, любила тайну. Она, эта тайна, не подлежала контролю, рождала страх, держала в повиновении народ. Нарушение ее подрывало основу имперского могущества.
