А если тебя за это время загребут? Ты не думал, Федор?
– В армию? – провожу ладонью по закаменевшим мышцам шеи. – Нет. Нет… Не загребут. Я что-нибудь придумаю.
– Например? А если в дело добавят характеристику из военкомата?
– Я не пойму… Вы что мне предлагаете?
– В том-то и дело, что я понятия не имею, как быть!
– Может, мне уехать? Залечь на дно, я не знаю.
– Ага, перед судом. Ничего лучше ты не придумал?
– Я просто не знаю, как лучше! – и снова я в отчаянии повышаю голос, хотя обещал держать себя в руках.
В конце концов, я взрослый мужик, и такое поведение явно мне не к лицу. Но держать эмоции в узде все труднее. Я так чертовски устал! От всего. Я так дьявольски, нечеловечески устал. Жить за нас двоих… Сражаться за нас двоих. Со всеми.
Ноги подкашиваются, как у гребаной томной барышни. Оседаю на стул. Приставляю козырьком к глазам ладонь, свет флюоресцентных ламп становится невыносимым.
– Федор…
– Извините. Я понимаю, что вы ни в чем не виноваты. Я не имел права орать и…
– Орать? – Татьяна Лаврентьевна хмыкает.
С шумом выдвигает ящик стола, достает пачку сигарет и с удовольствием закуривает. – Да с такой жизнью это что? Тут загавкаешь скоро.
– Да… Да.
Не знаю, что и добавить. Хочется сказать, что это, наверное, ничего. Я и не с таким справлялся. Что-нибудь придумаю, выкручусь. Непременно. Только надо заткнуть глотку страху, что навалился стылой глыбой на грудь, придушив до тошноты.
– Послушай, я тут навела кое-какие справки. Знаю, это выходит за рамки моих полномочий, но…
– Вы о чем?
– О вашей семье.
С тех пор как Лизы не стало, моя семья – это я и мальчики. Поэтому то, на что намекает Татьяна Лаврентьевна, я понимаю, лишь когда она добавляет:
– Сами посудите. Это ж не последние люди, Федор. Думаю, ваш отец не откажет вам в помощи. Наверняка он может как-то повлиять на ситуацию…
– Исключено.
Я встаю, потому что единственный вариант, который мне предложил адвокат, определенно нерабочий. Да, отец с матерью могли бы отмазать меня от армии, восстановив в универе задним числом.
Но факт в том, что если меня и надо отмазывать, то только ради детей. В то время как главное условие моих стариков – чтобы я и думать о тех забыл. Они четко это дали понять в нашу последнюю встречу. Выходит замкнутый круг.
– Но почему? Я не понимаю.
– Они мечтают, чтобы я отказался от Данила с Никитой. И уж, конечно, не станут мне помогать с их усыновлением. Я придумаю что-нибудь. Сообщите, когда станет понятно, что там у нас с судом.
