Ткань наших душ

Я пытаюсь их смахнуть, но они остаются, желая вырваться из клетки, в которой я так долго держала свои эмоции взаперти.

Он даже не смотрит на руки. Смотрит сквозь эркерные окна на роскошные осенние сады, мелкий дождь падает в такт его песне.

Мох растет на темных, пропитанных дождем камнях, а глубокие оранжевые и желтые хризантемы выстроились по краям сада. Стая птиц поднимается в небо и кружит над низкими облаками, прежде чем исчезнуть в них.

Когда мои слезы катятся по щекам, я осознаю то, о чем не решалась думать годами.

Я все еще страдаю из-за мрачной, жестокой учительницы фортепиано, которая украла у меня музыку. Страдаю из-за того, что моя мать заставляла меня в детстве играть в точности так, как меня учили, быть вундеркиндом, каким она так отчаянно хотела меня видеть. Я до сих пор держу на них обоих такую же темную и зловещую обиду, как и облака на улице.

Потому что меня всегда было недостаточно, я никогда не была тем золотым билетом в жизнь, к которому они стремились.

Тогда я впервые поняла, как жестока может быть жизнь.

Как легко потерять любовь хранителей моей души.

Легко меня отвергнуть как ненужную.

Лиам заканчивает свою песню и поворачивается на скамейке лицом к остальной группе. Он избегает моего взгляда, когда стоит, преувеличенно кланяется, а мы все аплодируем ему. Лэнстон толкает меня локтем и бормочет:

— Чертов король драмы.

Его голос затихает, когда он смотрит на меня.

Слезы до сих пор катятся по моим щекам, и их невозможно остановить.

Я не плакала много лет… То, что Лиам играл от души, так свободно, было как пуля в грудь.

Никакие оковы не удерживали его музыку от мира.

Она дошла до меня.

И мне… грустно.

Это ощущение настолько же болезненное, насколько и освобождающее. Когда я эмоционально отстранена, все проще, потому что ничего не имеет значения.

Даже если я умру, это не будет иметь значения. Но когда горе проникает в мои кости, я становлюсь более меланхоличной в определяющие моменты своей жизни, чем когда-либо считала возможным."

"Лиам поднимает голову, и его глаза останавливаются на мне.

Его брови обеспокоенно хмурятся, когда он подходит ко мне, берет меня за подбородок и поднимает его, чтобы я посмотрела на него. Подушечкой большого пальца стирает слезы с моей щеки, а затем бормочет:

— Я до тебя достучался?

Он нежно касается меня. Это первый луч тепла, который он мне подарил.

И это меня тоже очень расстраивает.

— Да, тебе удалось.

XIV

Уинн

Елина и Поппи лежат в джакузи по самую грудь.