Караван рубежа не достиг – старший объявил привал. Теперь медлить нельзя: если конвой разбредется в стороны от тропы, то задача многократно усложнится. Уже сейчас капитана беспокоили те молодцы, что исчезли из поля зрения.
Он коротко взглянул на Игнатьева, занимавшего неплохую позицию справа. Тот понял командира без слов и, неприметно кивнув, уполз в «зеленку».
«Там будет порядок! А вот слева один Павлов. Черт! Кто же знал, что они решат тут устроить перекур!» – лихорадочно размышлял Кармазин, с трудом отыскивая в зарослях хорошо замаскировавшегося снайпера Димку.
«Духа видишь?» – знаком спросил он у него.
«Нет», – мотнул тот головой.
Зато молодой лейтенант, смекнув о причине беспокойства командира, вовремя подсуетился.
«Цель вижу!» – просемафорил он и с умоляющим ожиданием смотрел на капитана.
«Ладно, – скрепя сердце подумал тот, – не маленький уже, не курсант. Пора и ему доверять в серьезных моментах».
И, дозволив Павлову заняться отошедшим в заросли бандитом, поймал в прорезь прицела грудь закурившего сутулого кавказца…
* * *Резко крутанувшись во сне, Кармазин свалился с постели и больно тюкнулся затылком об пол.
Лежа на полу, он несколько секунд глазел в темный потолок, тяжело дышал и силился понять, где находится.
– Фу-ух, – вытер он со лба холодный пот и принял сидячее положение.
Кармазин был дома – в своей скромной квартирке, оставшейся от родителей, на окраине Новорубинска. За окном темно, светящиеся зеленые цифры на часах показывают половину четвертого. Значит, скоро рассвет.
К Станиславу давно привязалась привычка просыпаться ночью через каждые два часа. В мирной жизни это ужасно раздражало, потому что, внезапно вернувшись из сладкого небытия, опять заснуть было чрезвычайно трудно: он лежал, ворочался, гнал прочь тяжелые мысли о трудной судьбе и неизменности смерти… Зато в горах Кавказа внутренний будильник не раз спасал. Собственно, там эта привычка и появилась. За исключением особо секретных миссий, его группа перемещалась в светлое время; часиков в девять вечера выбирали место для ночлега, разбивали бивак, ужинали и около десяти отбивались.
Таким образом, первая смена дозоров всегда происходила в полночь, вторая в два. В четыре, если предстояло топать дальше – поднималась вся группа; если по плану торчали на месте – дозор менялся еще разок, остальные спали до шести.
Голова после выпитой вечером водки была тяжелая, в висках стучало, во рту пересохло.
С трудом поднявшись, он направился на кухню.
