Досыпая на ходу, они были равнодушны друг к другу и к пробуждающемуся миру, меркнущим звездам и алому холодному ветреному рассвету над заснеженными крышами. Женщина резко выделялась в толпе как будто зомбированных, измученных хроническим недосыпанием трудяг. Она возвращалась с работы и, в предвкушении отдыха, не спешила. Чтобы не обогнать ее, Дональд вынужден был притормаживать, чем невольно выделялся из общей массы прохожих, — и никак не мог с ходу подобрать типаж под такую расслабленную, не соответствующую минуте походку.
Использовать затасканный шаблон страдающего похмельем алкоголика не хотелось: Андрей был художником в своей профессии.
От фигуры женщины в сером пальто с капюшоном веяло глубоким одиночеством и равнодушием. Она шла в потоке людей, как по пустынной улице, мешая и попутным, и встречным, но точно не замечая никого вокруг. Она поднимала голову и смотрела на тающие в зеленоватом небе звезды так, как будто гуляла в уединенном месте. Некоторые дома вдоль улицы она рассматривала с особым вниманием, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям, — и Дональд, наполняясь неведомой чужой грустью, на всякий случай со вздохом сфотографировал эти дома предусмотрительно прихваченным из машины фотоаппаратом.
Он был толковым и исполнительным офицером.
В овощном ларьке на Балтийском женщина купила яркие оранжевые мандарины, особенно красивые на фоне белеющих тротуаров, — и Андрей снова сфотографировал ее, уже с профессиональным интересом. Мандарины она положила в черный пакет, который достала из довольно объемистой дамской сумочки с замочком и уголками.
А не тот ли это пакет, который...
В ожидании электрички она очистила мандарин, а Дональд, встав чуть поодаль, наблюдал за ней в видоискатель. Фотоаппарат был замаскирован в картонный пакет из-под сока, и можно было периодически подносить его к лицу, не рискуя привлечь внимания окружающих. Лехельт видел несколько грубоватые, первобытно страстные черты ее рябоватого лица, полные, чувственные губы и невольно любовался ею, попадая под власть неведомой и неодолимой силы женского обаяния.
В третий раз он сфотографировал ее просто так, без особой нужды, крупным планом. Ему хотелось, чтобы в архиве “наружки” осталась ее фотография."
"Работая в составе наряда, контача с объектом лишь периодически, подгоняемый командами Кляксы, сентенциями Волана или приятельскими подколами Морзика, Андрей никогда не ощущал возникновения внезапной связи с человеком, которого они “тянули”.
