Точно как на небесах

Он глубоко поцеловал бы ее и коснулся. Везде.

Он умолял бы ее. Он умолял бы ее остаться, умолял бы принять его страсть, умолял бы принять его.

Он желал ее. И это его пугало.

Ведь это Гонория. Он обещал охранять ее. А вместо этого…

Маркус оторвался от ее губ, но не смог отстраниться. Касаясь ее лба своим, он прошептал:

– Прости меня.

Потом она ушла. Но она не могла покинуть комнату мгновенно. Он видел, как дрожат ее руки, как дрожат ее губы.

Он поступил как животное. Она сохранила ему жизнь, и вот как он ее отблагодарил?

– Гонория, – прошептал он.

Он приложил пальцы к губам, как будто еще мог почувствовать ее.

И почувствовал. Проклятие.

Он все еще чувствовал ее поцелуй, легкое касание ее губ еще щекотало его.

Она была с ним.

И у Маркуса возникло странное ощущение, что так будет всегда.

Глава 14

Слава Богу, Гонории не пришлось провести весь день, мучительно размышляя о поцелуе с Маркусом.

Вместо этого она спала.

От спальни Маркуса до ее комнаты было недалеко, и она сосредоточилась на одной цели – ставить одну ногу впереди другой и сохранять вертикальное положение, пока не достигнет комнаты.

А после этого она легла на кровать и не вставала следующие двадцать четыре часа.

Если она и видела сны, то не помнила их.

Когда она проснулась – все в том же платье, – было утро. Нужно было помыться, переодеться, позавтракать – за столом она радостно настояла на том, чтобы миссис Уэдерби присоединилась к ней, и они говорили о множестве вещей, не имеющих никакого отношения к Маркусу.

Яйца были необыкновенными, как и бекон, и гортензии за окном.

Гортензии. Кто бы мог подумать?

Она успешно избегала не только Маркуса, но и разговоров о Маркусе, пока миссис Уэдерби не спросила:

– Вы сегодня уже навещали милорда?

Гонория остановилась, не донеся оладью до рта.

– Мм, еще нет, – ответила она. Масло с оладьи капало ей на руку. Гонория положила ее обратно и вытерла пальцы.

А потом миссис Уэдерби произнесла:

– Уверена, он очень обрадуется вам.

А значит, Гонории следовало немедленно к нему пойти.

После всех усилий, которые она приложила, заботясь о нем, было бы очень странно, если бы она просто махнула рукой и сказала: «О, я уверена, с ним все хорошо».

До спальни Маркуса идти было примерно три минуты, на три минуты дольше, чем она хотела бы думать о трехсекундном поцелуе.

Она поцеловала лучшего друга своего брата. Она поцеловала Маркуса… Который, как она полагала, был и ее лучшим другом.

И это, если подумать, было не менее удивительно, чем поцелуй.