Только между нами (СИ)

Это кольцо, вручённое мне с таким отчаянием и безысходностью, стало моим талисманом. Оно заключило в себе часть его света и, когда становилось особенно холодно, согревало меня. Самая ценная вещь в моей жизни, на которую лучший человек в этом мире потратил всё, что имел.

— Выходит, ты тоже не всегда угадываешь, — пытаюсь улыбнуться я, усилием воли удерживая в горле истеричное бульканье.

Грудную клетку больно сдавливает от того, как сильно Матвей меня к себе прижимает, дыхание обрывается от отчаянного поцелуя. Мы зашли на новый круг.

Я только что открыла дверь, а Матвей только что вошёл, и у нас есть всего несколько секунд, чтобы залатать пробел в два года.

— Я тебя люблю… Я очень сильно тебя люблю… Думал, сдохну, когда ты в машину садилась.

В лёгких так много воздуха, что нужные слова проваливаются, не сразу выбираясь наружу. Но я помню, знаю, что говорить надо прямо здесь и сейчас, потому что жизнь в любую минуту может тебя сломать и второго шанса не представится.

— Я тебя люблю. Ты самое… А у меня никого… никого…

Спальня со слабым запахом жасмина, каким-то образом не выветрившимся за два года моего отсутствия, под спиной с хрустом пружинит кровать.

Красиво не получается. Я стаскиваю с Матвея брюки, от нетерпения оставляя царапины на пояснице и ягодицах, он грубыми рывками стягивает с меня джинсы. В этот момент я их проклинаю. Они застревают на коленях, цепляются за щиколотки. А нам обоим нужно быстрее. Жизненно необходимо.

Заледеневшая корка внутри окончательно трескается, когда меня придавливает его тело.

Столько тепла и столько запаха. Именно в этот момент нытьё в груди пропадает, освобождая место для яркой вспышки счастья, которая в следующий момент приобретает новый оттенок. Распахнув глаза, я принимаю отчаянный толчок внутри себя. Опять слёзы. Мы снова занимаемся сексом.

Ни у одного из нас нет сил и ресурса замедлиться. Есть ускоряющийся скрип кровати, мои вскрики и всхлипывания, его срывающееся дыхание, испарина между телами и отчаянный поцелуй. Оно того стоило. Вот так запросто всего несколько минут компенсировали мне два года одиночества.

Их больше нет. Нет боли, тяжести воспоминаний, назойливости ненавистного «А если?», нет сожаления. Я обнимаю шею Матвея крепче. Страшно отпускать.

Он кончает в меня не спрашивая. Финальные толчки полны настойчивого остервенения, будто таким образом он пытается бросить мне вызов. Я давно не пью таблетки, но я не против. Глажу его виски, бережно целую влажные от пота плечи. Пусть знает. Мой ответ — «да».