Только не плачь

Артур смотрел на меня не скрывая муки, но в моем сердце не осталось ни жалости. Я больше не хочу быть всепрощающей девочкой. Таких никто не ценит, о них вытирают ноги, их ломают в угоду своим прихотям.

Сил больше не осталось. Я проскочила мимо него, задев на ходу плечом, и убежала в комнату к сыну, мечтая, чтобы меня оставили в покое, избавили от пустых сожалений и убогого, отвратительно банального слова «прости».

* * *Больше мы с ним не говорили. Да и о чем говорить? И так все ясно, до боли очевидно и противно.

А самое гадкое, что слабое сердце в груди все еще трепыхается, не верит в то, что это конец. Глупое. Даже когда я жила с Кириллом, в груди, на задворках все еще теплилась какая-то призрачная надежда, что Бархановы старшие прозреют, поймут какой у них брат, вырвут меня из его цепких лап. Сейчас не осталось ничего. Никто не прибежит меня спасать, да и спасать-то уже нечего. От прежней Вероники уцелела только оболочка и горка жалких воспоминаний.

Мне хотелось рыдать. Как всегда жалеть себя и ждать кого-то, кто придет на помощь, вытащит из той пучины разочарования, в которой я оказалась.

Наверное, это какой-то механизм защиты, а может дурная привычка. А, может, я просто до отвратительного слабая и никчемная, раз ничего не могу сама.

Рядом в кроватке сопел Ванька и во сне улыбался своим детским грезам, не зная о том, каким причудливым образом складывалась его судьба. Мне было стыдно перед ним за свою слабость.

Что может дать ребенку такая инфантильная, вечно жалеющая себя девочка.

Наверное ничего. Значит надо собраться, засунуть свои слезы куда подальше и начать не просто существовать, подстраиваясь под обстоятельства, а жить, неся ответственность за каждый свой шаг. Царапаться, карабкаться, рассчитывать только на себя.

Справлюсь ли? Должна. Ради Ваньки.

— Артур, оставь мне, пожалуйста, номер телефона няни.

— Зачем? — он остановился на пороге.

Я поймала его у самой двери, когда он уже собирался идти на работу."

"— Я собираюсь искать работу. И мне нужна будет ее помощь, если придется идти на собеседование, — с вызовом произнесла я, напоминая самой себе маленького бойцовского петушка, который решил побороться с акулой.

Артур смотрел на меня, не скрывая горечи и молчал. Он как-то потух за эту ночь, осунулся. Под глазами залегли глубокие тени, жесткие складки возле рта стали еще жестче.

Глупое сердце снова екнуло, споткнулось и измученно сжалось.

Нельзя жалеть, нельзя думать о том, что было бы если. Просто нельзя.