Только не плачь

Я хмуро наблюдал за тем, как он откупоривает пробку, щедро наливает янтарный напиток и протягивает мне стакан.

— За сделку что ли? — смотрит на меня, подняв брови.

— За нее.

И за таинственного «Дброжелателя», подкинувшего ценную информацию.

Я звякнул своим стаканом по его и выпил залпом, даже не поморщившись. Будто вкус пропал. И к скотчу, и ко всей этой гребаной жизни в целом.

Демид молча налил еще и сел в соседнее кресло.

— Ты как вообще?

— Хреново, — не стал врать. Смысла в этом не было, брат и так все прекрасно понимал.

Я поставил стакан на столик и устало потер виски.

Снова молчание. Как хорошо, что с Демидом слова не нужны, потому что сейчас я не способен ни мыслить, ни говорить членораздельно. Внутри руины, во рту горечь, перед глазами безжалостно яркая картина того, как Мелкий целует живот Вероники. Раз за разом, как на повторе.

— Твою мать, — резко выдохнул, не в силах бороться с наваждением, — не думал я, что так все повернется.

— А на что ты рассчитывал? — спросил Демид, задумчиво рассматривая содержимое своего стакана.

— Не знаю. Наверное, на то, что у них ни черта не получится. Что рано или поздно они разойдутся, и Вероника исчезнет из моей жизни навсегда. А теперь…

— Теперь не исчезнет.

Да. Не исчезнет.

Теперь она постоянно будет рядом. Сначала беременная, потом с ребенком на руках. Не с моим. А от Кирилла. От этого застрелиться хочется, или сломать хребет Мелкому, посмевшему перейти мне дорогу.

Я ведь хотел с ней быть до конца, видел нас старыми и беззубыми в домике на берегу моря.

Идиот.

— Быстрый он, да? — как-то невесело усмехнулся Демид, — Нам с тобой за тридцатник, и ходим, как два бобыля, женатых на работе. Ни семьи, ни детей. А говнюк мелкий уже плодиться собрался.

— Дурное дело не хитрое. Чтобы настрогать ребенка. — много мозгов не надо.

— Я не об этом.

— Я знаю.

Знаю, и с удовольствием поменялся бы с ним местами.

— Я б на твоем месте еще тогда ему челюсть сломал.

— Какой смысл?

— Твоя девка была.

— Значит не моя, раз так легко к нему перескочила, — горько ответил я."

"— Все равно, ты слишком много ему спускаешь… Да и я тоже. Кирилла в детстве пороть надо было, чтобы рот на чужое не разевал, а мы, наоборот, все ему на блюдечке с голубой каемочкой подносили. Вот он привык, что ему все можно…

— Давай больше не будем об этом. И так тошно, голова раскалывается.