Только не рядом

Оборачиваюсь, чтобы позвать на помощь, но никого поблизости нет.

— Пожалуйста… — плачу, умоляя остановиться.

Тут он наконец-то словно слышит меня. Оборачивается. Смотрит на меня разъяренно. Если бы взглядом можно было убить, я бы давно была мертва. Его ярко-зеленые глаза теперь как самая темная ночь, а рваная челка свисает, делая их еще чернее. Он тяжело дышит, то и дело сжимая и разжимая кулаки, и кое-где видны побитые костяшки и кровь Филиппа.

Приближается ко мне, берет за руку и тянет к себе. Второй рукой зарывается в мои волосы, тянет голову вверх, чтобы смотрела только на него.

Глаза в глаза.

— У вас что-то было?!

Я молчу, не зная, что ответить. Вернее, не понимаю, о чем он.

— Отвечай! — требует, сжимая сильнее.

— Нет! — выкрикиваю.

— Хорошо… — прикрывает глаза на секунду, шумно дышит. А мне страшно.

Опять смотрит на меня. Я чувствую, как хватка на моих волосах становится сильнее. Он приближается к моему лицу, и я ощущаю его дыхание.

— Никогда… никогда, слышишь, не смей больше разговаривать с ним и подходить к нему! Я тебе не разрешаю! Ты моя! Запомни это!

Он говорит это тихо, но очень твердо, словно ставит клеймо.

Навсегда. А во мне что-то ломается, чувствую, как ошейник опять застегивается на моей шее. Но я не хочу. Не позволю.

Не знаю, откуда беру силы, но я все же отталкиваю его от себя. Он отпускает, а меня прорывает. Горячие слезы уже льются по моим щекам, словно только сейчас я могу выплеснуть все, что творится в моей душе. Раньше я могла сделать это только в своей комнате, записывая все переживания в моего единственного друга — дневник, передавая все на страницах бумаги.

Влад видит мои слезы, хочет подойти, но я выставляю руку перед собой.

— Не подходи! — кричу хрипло.

И он останавливается.

— Кукла… — хочет что-то сказать, скорее всего успокоить, как ему кажется. Но сейчас меня это, наоборот, приводит в еще большую истерику.

— Я никогда не просила тебя ни о чем! — начинаю громко. — Ты всегда поступал так, как хотелось тебе! Но сейчас я хочу, чтобы ты наконец-то услышал меня.

У меня будет единственная просьба к тебе! И я хочу, чтобы ты выполнил ее… Уже ничто не будет как прежде, и я хочу, чтобы ты оставил меня. Больше не появлялся в моей жизни! Никогда!

Каменский хмурится, злится, сжимая и разжимая кулаки.

— Этому не бывать! — твердо говорит, опять предпринимая попытку подойти, но я отшатываюсь от него, словно от огня. Продолжаю уже более громко:

— Если я тебе все же дорога, то ты выполнишь мою просьбу.