Томминокеры

Рядом с этой инопланетной громадиной чувствуешь себя как в пустыне, когда вокруг гуляют песчаные вихри: штормит, по телу проносятся энергетические потоки непонятной природы, и ты покрываешься мурашками. Бывает, накатит грандиозная идея и, неспешно заплыв в разум, мешает сосредоточиться, и все валится из рук. А бывает наоборот. Мысли начинают дробиться, как если бы кто-то направил ультразвуковую волну поперек пучка ультрафиолетовых лучей. Но самое невозможное – созерцать эту невероятную громаду, корабль, будто бы вышедший из глубин сна.

Смотришь на него, и охватывает невыносимая радость, волнение и благоговение, пугающее и властное. Теперь Бозман понимал, что чувствовали древние евреи, несшие ветхозаветный ковчег через пустыню. Преподобный Гурингер рассказывал в одной из проповедей, как один любопытный решил заглянуть внутрь. Приоткрыл крышку, сунул туда голову и свалился замертво.

Потому что там, внутри, был бог.

И в корабле, наверное, тоже таится нечто подобное, думалось Энди.

Сам-то бог, может, и свалил оттуда, но что-то там осталось, что-то божественное. Мысли постоянно уплывали в этом направлении, и было чрезвычайно трудно сосредоточиться на текущей задаче.

Что всерьез раздражало – это непроглядный мрак, царящий в мыслях Гарденера. Любые попытки его прощупать натыкались на стену. Это все равно что с размаху ткнуться в запертую дверь в полной уверенности, что она открыта. И когда нужен какой-нибудь инструмент, приходится драть глотку, а он, будто нарочно, не слышит.

Реакция нулевая. Или, бывает, пытаешься прослушать, о чем он думает, – ну это как взять трубку селекторной связи, чтобы узнать, кто там сейчас разговаривает. А там – никого. Мертвая тишина.

На внутренней стене навеса для инструментов забренчал звонок интеркома. По земле от него змеился провод, исчезая в глубокой траншее, из которой торчал корабль.

Бузман щелкнул тумблером, включившись в режим разговора.

– Вытаскивай меня, время пошло, – устало проговорил Гарденер.

Видать, худо ему сейчас было. Бузман знал, что с вечера Гарденер пил не переставая, – слышал, как ближе к полуночи его рвало на крыльце, а поутру, заглянув в комнату, Энди заметил кровь на подушке.

Местные уже были научены горьким опытом с Эндерсом и знали, что если Гард просит его поднять – шевелись, не зевай.

Энди поспешил к лебедке и принялся ее вращать. Несладкое это было дело – вращать лебедку.