Томминокеры

Пусть только дотронется!

Но крепкий шлюхин сын, казалось, вдруг растерял свой пыл и не проявлял желания вышвырнуть Гарда за дверь. Он только схватился за грудь, словно плохой оперный певец во время скверной арии. Кирпичный оттенок покинул его лицо, если не считать горящих полос на щеках. Жирные губы сложились буквой «О», обвисли, снова сложились в «О» и опять обвисли.

– Сердце! – прохрипел он.

– Какое сердце? – презрительно бросил поэт. – Разве оно у вас есть?

– Приступ… – сипел толстяк. – Вызо…

– Приступ? Да черта с два.

Пострадало разве что ваше самолюбие. Так вам и надо, сукин сын.

Джим обогнул толстяка, застывшего в театральной позе с руками, прижатыми к груди в месте, куда пришелся удар. В дверях между столовой и коридором толпились люди; как только Гарденер к ним приблизился, все расступились. Он торопливо направился к выходу.

Тут за спиной послышался женский визг:

– Выметайся отсюда, понял? Проваливай, гадина! Вон! И чтоб я тебя больше не видела!

Пронзительный бабский визг настолько не вязался с образом Патрисии Маккардл, этой вечно мурлыкающей леди с острыми коготками под бархатными подушечками, что Гарденер остановился как вкопанный.

Обернулся… И схлопотал тяжелую, оглушительную пощечину. Лицо Патти неузнаваемо перекосилось от гнева.

– Я должна была знать, – выдохнула она. – Ты просто неудачник и пьянь, вздорный, помешанный дебошир и урод. Но я тебе покажу. Вот увидишь. Ты в курсе, о чем я.

– Надо же, Патти, с чего бы вдруг такое внимание? Очень любезно с твоей стороны.

Может, я много лет ожидал, пока ты мне покажешь. Наверх подниматься будем? Или доставим гостям удовольствие, пусть вместе со мной полюбуются?

Рон Каммингс, успевший подобраться поближе к театру действий, расхохотался. Патрисия оскалила зубы. Ее ладонь снова взметнулась в воздух. На этот раз Гарденера задело по уху.

Голос Маккардл прозвучал хоть и глухо, но так, чтобы слышали все присутствующие:

– Чего и ждать от козла, стрелявшего в собственную жену?

Джим обернулся, спросил у Рона:

– Прости, можно? – выхватил у него бокал и, молниеносным движением подцепив пальцами лиф ее черного платьица (эластичная ткань отлично тянулась), выплеснул туда виски.

 – Чао, дорогуша, – бросил Гард напоследок и снова направился к двери. Пожалуй, это был самый достойный выход из сложившейся ситуации.

Арберг так и стоял на месте, держась за сердце. Губы его по-прежнему то сжимались в «О», то беспомощно обвисали.