Слышно было, как на асфальт из бутылки толчками вытекает вода.
Горбоносый профессор из Ниссана Кашкай и хозяйка Тойоты добирались до тихого госпиталя с разных его концов. У профессора был с собою фонарь, и дошел он поэтому чуть быстрее, и первым увидел спящих, которые были скорее похожи на мертвых, и закричал тоже первым. Он звал своих дочек — Амина, Зара, А-ми-на, но дочки не отзывались. Он искал их потом среди лежавших рядами людей — неподвижных, голубых под его голубым фонарем — и нашел, и заплакал, потому что они были живы.
С опозданием примерно в минуту (она все-таки сильно расшиблась, когда бежала там, в темноте) прибыла и женщина из Тойоты — ей казалось, что кричать она уже точно не сможет, но профессор кричал, и она тогда закричала. Им обоим дорога далась с трудом, но недавно оба успели как следует подышать, и у них еще оставались силы. И профессор тормошил и тряс своих девочек, он открыл для них дверь, и теперь было можно идти, всем теперь было можно, дорогие мои, ну послушайте, можно всем.
Поначалу они еще разговаривали. А верней, говорил Патриот — что, конечно, должна быть дверь, стопудов, мудаки, что ли, строили, ну не может быть только одна посередке в таком здоровенном тоннеле и, конечно, их больше.
Митя морщился и не отвечал. Пахло пылью и тряпками. Низкий каменный потолок давил сверху на голову, по стене змеились мертвые кабели, и голос у Патриота был слишком громкий и слишком радостный.
Наконец — через десять минут? через двадцать? — Патриот как будто обиделся и шагал теперь молча, угрюмо, и спина у него сразу стала чужая, как у постороннего. Свет его фонаря то и дело скрывался за поворотом.