Тот, кто ловит мотыльков

– Вы стабильно допускаете один и тот же промах, – мягко сказал Илюшин.

– Чего?

– Ты реально тормозишь, дружище, – подал голос Бабкин.

– В каком смысле?

– Слишком поздно переобулся. Тебя сначала понесло на откровенность от неожиданности, и ты брякнул, что зря ей проболтался… А теперь поёшь, что работал как прежде. Нет, не так! Если «как прежде», что же плохого в том, что проболтался?

Артем исподлобья смотрел на сыщиков и в эту минуту как никогда прежде был похож на хорошенькую и очень сердитую девчонку.

– Вы спохватились в последний момент, что вам нужна линия защиты.

 – Макар говорил убедительно, доброжелательно. За пять минут до того, как мальчишка оказался в этой комнате, он четко предсказал Бабкину, как тот себя поведет. «Или сразу замкнется, и тогда мы с тобой разговорить его не сможем, он спрячется в своем молчании, как птенец в дупле. Или начнет говорить, на половине пути опомнится и попробует вилять. Это – удачный расклад для нас, но и здесь существует опасность, что он рано или поздно выберет сыграть в молчанку, когда поймет, что зашел в тупик. Наша задача – заставить его трепаться о чем угодно. Хоть врать, хоть петь, хоть читать лекцию о происхождении видов».

– Ваше поведение, кстати, говорит о том, что вы ни в чем не виноваты, – продолжал Илюшин. – Человек, имеющий отношение к исчезновению Баренцевой, не смог бы сначала забыть об этом и откровенничать с нами, а на полпути встрепенуться и сказать себе: что же я делаю! Я же должен молчать! Нет, вы ни при чем.

– Но что-то между тобой и Оксаной произошло, – неторопливо подал свою реплику Бабкин.

 – Ты что, ее ударил?

Они не отрабатывали с Макаром этот диалог. Сама логика ситуации подсказывала: один выводит на откровенность, и осуществляет это идеальный слушатель, умеющий вжиться в рассказчика и почувствовать его лучше, чем он сам; гениальный эмпат, остающийся при всей своей чуткости человеком, практически лишенным жалости и сочувствия по отношению ко всем, в чью шкуру он влезал; безжалостный насмешник. Второй подбрасывает свои объяснения, как поленья в костер.

Парень должен захотеть опровергнуть лживые предположения. Объясниться перед первым, который смотрит внимательно и хорошо, и в серых, как мартовская вода, глазах плещется безграничное понимание.

– Ударил? – взвился Смирнов. – Ты с ума сошел, что ли, дядя?! Я бы здесь после этого минуты не проработал!

– Ну, не знаю… Обидел чем-то!

По его собственному убеждению, мало что Бабкин способен был делать лучше Илюшина.