Тот, кто ловит мотыльков

Устроили в тихой Таволге переполох.

– Как бы мне проверить, живы ли Корниловы?

Она побарабанила пальцами по столу, подражая Макару. Даже имена неизвестны. Допустим, имена ей подскажет Ксения… Но что дальше?

Здравый смысл подсказывал: если бы год назад здесь случилось двойное убийство, об этом до сих пор говорили бы.

Но если Корниловы живы, зачем сбежала Якимова?

…Маша сама не заметила, как придала нарисованной женщине в окне свои черты. Сердито схватила ластик и стерла все лицо – до грязно-серой дырки в обрамлении красноватого пуха.

Себе трудно врать. Ее беспокоило их сходство – мнимое или реальное – из-за которого в уме старика так прочно утвердилась мысль, что она и есть Марина. Была ли тому виной трагедия, связанная с ее исчезновением? Может, ему не хватало хорошего друга, которым Марина была для него? Фотографический портрет вставал перед мысленным взглядом: сардоническая усмешка, холодный взгляд.

«Я не хочу стать такой же через десять лет!»"

"Будь рядом Сергей, он развеял бы Машины опасения за минуту.

Но Бабкин остался в Москве. Маша недооценила, до какой степени она разучилась быть одна. Не в бытовом смысле – с бытом она отлично справлялась, и ей, пожалуй, доставляла удовольствие роль хозяйки, тем более, что играть ее она собиралась недолго, – но в смысле неосознанной привычки к постоянному диалогу с тем, кто рядом. Точно путешественник по неизведанным землям, каждые десять миль сверяющийся с компасом, Маша имела обыкновение прокладывать свои пути и узкие тропинки, сверяясь с мужем. «Кажется ли тебе удачной идея этого сценария?» «Надеть ли синее пальто на прогулку?» «Ты согласен, что мне не стоит браться за эту работу?» – десятки коммуникаций, десятки решений, от пустяковых до серьезных: почти незримый контрапункт счастливой семейной жизни, сигнал, отправляемый в космос: я тебя вижу; я тебя учитываю; ты мне важен.

Подошел Цыган. Положил морду ей на колени.

– Ну что, старичок? Хочешь на прогулку?

Маша опасалась, что Цыгану у нее будет тяжко.

Но пес освоился с такой легкостью, словно был собачьим принцем, украденным из дома в щенячестве и вспомнившим о привилегиях, принадлежащих ему по праву. Своим законным местом он определил диван. Будь диван Машиным, она бы, может, и не возражала. Однако распоряжаться чужой мебелью ей не позволяла совесть.

В конце концов они с Цыганом договорились, что он будет спать на старом ватнике.

В остальном пес оказался удивительно покладист.