Трагедия Игрек

После этого она иногда помогала ему делать перевязки.

— Интересно, — пробормотал Лейн. — Значит, в отношениях между Хэттером и Мартой не было никаких проблем?

— Очевидно. По его словам, только ей во всем доме он мог спокойно доверить свой секрет.

— Хм… В каком-то смысле Йорк Хэттер и Марта были единственными посторонними, проживающими тогда в доме. — Сделав паузу, Лейн осведомился: — Какова была причина кожного заболевания Хэттера, доктор?

— Состояние крови. — Врач быстро моргнул.

— Вы не согласились бы дать мне копию первоначального рецепта?

— Конечно да, — с явным облегчением отозвался Мерриэм. Достав рецептурный бланк, он начал писать на нем толстой ручкой, такой же старомодной, как весь его кабинет. Когда он закончил, Лейн взял рецепт и прочитал его.

— Надеюсь, здесь нет ничего ядовитого?

— Всего лишь вопрос на всякий случай, доктор, — успокоил его Лейн, пряча рецепт в бумажник.

— Что?! — Доктор Мерриэм снова заморгал и побагровел. — На медицинскую карту? Это возмутительно! Просить меня раскрыть интимные подробности, касающиеся моего пациента… В жизни не слышал ничего подобного!

— Доктор Мерриэм, давайте постараемся понять друг друга. Я высоко ценю вашу позицию. Но вам известно, что я присутствую здесь как полномочный представитель закона и моя единственная цель — разоблачить убийцу.

— А если произойдут новые убийства? В ваших силах помочь полиции, возможно, вы располагаете неизвестными нам важными фактами.

— Я не могу этого сделать, — пробормотал врач. — Это противоречит медицинской этике.

— К черту медицинскую этику! — Улыбка сбежала с лица Лейна. — Сказать вам подлинную причину? Думаете, я не только глух, но и слеп?

В глазах старика мелькнула тревога, которую он попытался скрыть, опустив испещренные прожилками веки.

— О чем вы… что вы имеете в виду? — запинаясь, спросил он.

— Вы отказываетесь сообщить мне истории болезней Хэттеров, так как боитесь, что я обнаружу патологический скелет в их шкафу.

Веки доктора Мерриэма оставались опушенными. Лейн расслабился и снова улыбнулся, но его улыбка была не торжествующей, а печальной.

— Право, доктор, все совершенно очевидно.