Даже если бы кто и захотел, так теперь бы уже все равно не смог узнать, как, впрочем, и она сама. Людмилой Волковой ее стали называть через пару лет после того, как умерла та самая девочка в Тутаеве. До этого – все годы обучения в специальном закрытом интернате, о существовании которого никогда не было сведений во всех органах народного образования Российской Федерации, – ее называли только именем. Совсем теперь не важно, каким именно. Фамилии у нее за все время обучения не было – как не было фамилии ни у кого из тех, с кем вместе она училась.
Были только код подразделения и номер войсковой части, под которым скрывался этот интернат. Хотя до этого были у нее и фамилия и имя, конечно, были, только скорее всего тоже ненастоящие. Первые месяцы она жила в Сибири – в больнице, в которой и родилась, а потом уже оказалась в детском доме недалеко от Иркутска."
"Лет с семи, когда в детском доме начались занятия по школьной программе, в ней быстро заметили особенные способности. IQ не то что в российских детских домах – в российских школах никто никогда не считал, но учителям сразу стало понятно, что развитие интеллекта у девочки происходит почти пугающими темпами.
Никаких паранормальных дарований у девочки не наблюдалось, если только не считать, что ее достижения в области математики сами по себе были паранормальными. Через год – в нарушение всех правил – ее отправили на региональную математическую олимпиаду, где девочка легко обошла своих соперников, которые были старше ее как минимум лет на пять – на шесть.
Приглашенные на олимпиаду математические авторитеты профессорского и академического ранга немедленно заинтересовались совсем юным феноменом и были крайне разочарованы через год, когда на той же региональной олимпиаде не обнаружили ее имя в списках участников.
– Что вы себе позволяете?! – кипятился один приезжий из столицы крупный академик, собиравшийся определить запомнившуюся девочку на учебу в специальную школу в Москву. – Это же все равно что разбазаривать народное достояние!..
«Никуда не денешься», – отвечали академику в органах народного образования и детской опеки.
Девочку удочерили, а кто удочерил, дескать, не ваше дело, – такие тайны у нас в стране охраняются законом.
– Все, к черту, в стране разваливается!.. – сердился академик. Как раз шел восемьдесят девятый год, и на академика смотрели с пониманием.
Хотя академик оказался не прав. Никто и не думал разбазаривать народное достояние в лице особо одаренных детей. Все обстояло совсем наоборот.
