Прошу считать меня свободным от сыновнего долга».
«Неужели этот ужас, царящий вокруг, и есть та свобода, за которую боролся Алексей Ильич и ради которой отказался от своей любви?» – думала Аня, начиная понимать, как тяжело он пережил осознание того, что его жизнь потрачена зря и совершённые им преступления не имеют оправдания. Размышляя о происходящем, Ане всё чаще хотелось взять в руки хорошую книгу и хоть ненадолго забыть о действительности. Тем более что книг на полках стояло предостаточно.
Один раз, стирая пыль, Аня заметила томик Шекспира на английском языке. Это был её любимый поэт, и она знала наизусть почти все его сонеты.
Рука сама собой потянулась к книге и раскрыла её на двадцать восьмом сонете:
И день и ночь – враги между собой —Как будто подают друг другу руки.Тружусь я днем, отвергнутый судьбой,А по ночам не сплю, грустя в разлуке.Аня усмехнулась созвучности сонета её настроению, но уловив шорох в коридоре, вздрогнула и поставила книгу на место.
Изображать из себя неграмотную дурочку получалось с трудом, и Аня подумала, что в ближайшее время начнёт искать себе работу. Любую, хоть камни ворочать. Вот только выдастся свободное время. Но свободного время никак не выпадало, замыкая её в круг: уборка – магазин – готовка – рынок – мытьё посуды – стирка и снова уборка. С каждым днём хозяева нагружали её всё больше и больше. Так продолжалось до того дня, пока не раздался телефонный звонок и лично товарищ Кумачёв не снял трубку.
* * *"
"Тяжёлый телефон из карболита тёмно-коричневого цвета стоял на этажерке в прихожей и подходить к нему Кумачёв не любил. Несолидно для всенародного любимца разговаривать у входной двери, переминаясь с ноги на ногу. Сколько раз он требовал от жены перенести телефон в его кабинет! Однажды, после важного звонка от председателя ленинградского рабочкома, даже грозил разбить телефон об её голову, если завтра же аппарат не будет водружён на его рабочем столе. Но в ответ Ириада непримиримо фыркнула, и телефон остался стоять на старом месте.
Телефон в квартире Кумачёвых обладал одной особенностью, неимоверно раздражавшей тонкий слух служителя пролетарской музы, а именно – дребезжащей трелью на низких нотах, сходных с бренчанием медных монет в дырявом кармане.
– Куда запропастилась эта девка Анька? Вот и нанимай их на работу, – ворчал поэт, выволакивая из кресла тело, начавшее грузнеть после пятидесяти лет.
