– Отец? Где отец?
Мир крутился перед глазами, как в бешеной карусели: белыми пятнами мелькали знакомые и незнакомые лица с шевелящимися губами. Они что-то говорили ей, но Аня продолжала озираться, понимая, что пока не увидит отца или то, что от него осталось, не будет в состоянии воспринимать человеческую речь.
Секунды спустя, она заметила Анисью и отца Александра, растрёпанного, в мокром подряснике.
– Аня! Аннушка! – расслышала она сквозь гулкую пустоту два сливающихся голоса.
Отец Александр поднял вверх руки и сделал ей успокаивающий жест:
– Жив! Жив Иван Егорович! Иди сюда.
– Жив!
В одно мгновение по Аниной груди прокатилась горячая волна, вытеснившая подкатывающуюся дурноту.
Она расслышала радостный возглас Маришки, осознав, что всё это время подруга поддерживала её за локоть, увидела, как облегчённо перекрестился Сысой Маркелович и заулыбался Степан.
Секунду Аня молчала, а потом, подобрав юбку, кинулась навстречу отцу Александру, распахнувшему дверь в баню.
Веснин лежал на широкой лавке, запрокинув к потолку всклокоченную бороду.
Неподвижное тело с чёрными от сажи руками, опалённой бородой и перепачканной одеждой казалось обугленным бревном, случайно занесённым в тесную баню.
– Батюшка! – Аня робко опустилась на колени перед телом отца, стараясь уловить в нём признаки жизни. – Батюшка!
Рука Веснина немощно шевельнулась и медленно поползла по груди, силясь дотронуться до говорящей.
Зарыдав, Аня припала к отцовской ладони, перецеловывая каждый палец, пахнущий гарью.
Иван Егорович застонал, бессвязно выговаривая её имя:
– Аня…
– Ты не смотри, что тятя закопчённый, он не обгорел, – пояснил за спиной голос Анисьи, – его балка по голове ударила. Только недавно в себя стал приходить. Теперь, пока на ноги не подымется, ты в доме хозяйка.
– Я?
Аня удивлённо оторвалась от отца и, всё ещё стоя на коленях, подняла голову вверх, испуганно взглянув на толпившихся в дверях людей.
Она заметила слезящиеся глаза Анисьи и напряжённое выражение на лицах работников, едва стоящих на ногах от усталости.
Кухарка Матрёна тихо причитала над детьми, а конюх Степан, от-воротя лицо в сторону, рыдал, как ребёнок.
Руки отца Александра заботливо подняли её с колен, погладили по голове и подтолкнули к выходу:
– Иди, Анечка, успокой людей. Они не знают, как теперь жить.
«Я тоже не знаю, как жить, – думала Аня, вглядываясь в дымящиеся руины, вспыхивающие оранжевыми головешками.
