Он приехал ко мне около девяти, бледный как смерть, и проторчал у меня почти до часу ночи, хотя я недвусмысленно намекала ему, что мне пора спать — а то я буду плохо выглядеть. Разговор не клеился; и только в самом конце он обронил, что подыскивает загородное поместье, куда бы ты могла уехать — чуть ли не прямо сейчас, — чтобы ребенку, когда он родится, было где бегать и играть. Когда я упомянула, что Дин Плейс выставлен на продажу — это недалеко от меня, — он сказал, что, может быть, если дом окажется подходящим, он решит проблему, тем более что я по уик‑эндам смогу составить тебе компанию.
Но я не так глупа, Клео, — отчеканила Фиона и принялась с неподдельным интересом разглядывать ногти. — Прежде всего, когда он сообщил, что ты ждешь ребенка, в нем не было ни гордости, ни радостного волнения — ничего. Таким тоном говорят о покупке нового набора кастрюль. Что же касается дома, в котором ты намерена замуровать себя и ребенка, — это вообще абсурд. Даже я, в жизни не возившаяся с детьми, знаю, что пройдет много времени, прежде чем ребенок весело запрыгает по дорожкам, начнет лазить по деревьям и бегать на рыбалку.
Она опустила руки на колени, не отрывая от них взгляда, и медленно продолжала, подчеркивая каждое слово, так что Клео сделалось не по себе:
— Деревенский домик — прекрасное место для выезда на уик‑энд; но как постоянное жилище для беременной женщины, а потом и кормящей мамы с крохотным свертком под мышкой — никогда. Вот я и решила, что, поскольку из моего тупого братца мне все равно ничего не вытянуть, я приеду и потрясу тебя.
То, что я здесь увидела, — малоутешительно. Так что же происходит, Клео?
Но Клео не могла отвечать: в горле словно образовалась пробка, слова бились в нее и не могли вырваться. Она бы все отдала за возможность проявить твердость, выдавить хоть что‑то похожее на улыбку и сказать, что повода для волнений нет. Как бы она хотела сказать, что они с Джудом по‑прежнему друзья, просто решили расстаться ненадолго, и ни ссор, ни обид не было.
Но у нее не получалось. Несмотря ни на что, ее любовь к Джуду слишком глубоко укоренилась в ней. Она жила в ней и причиняла невыносимые страдания. В ее жизни после смерти родителей было слишком мало любви, и теперь, когда она наконец испытала ее, чувство было слишком дорого для нее, чтобы запятнать его ложью."
"— Джуд очень много для меня значит, — мягко сказала Фиона, с состраданием глядя в серые усталые глаза Клео.
