Три метра над небом. Трижды ты

Когда твои родители расстались, мы стали жить вместе. Мы были так счастливы… Хотя я довольно долго не мог жевать. Но это не имело значения. Дело было не в этом. Твоя мать была особенной. Она настрадалась с твоим отцом: он ее так обижал, и она мне об этом рассказывала, но, думаю, тебе об этом не следует знать. Я хочу, чтобы ты по-прежнему продолжал считать его таким, каким его представляешь…

Я бы и сам хотел что-нибудь сказать, хотел бы извиниться за тот случай, хотел бы узнать больше, расспросить его, но не могу произнести ни слова.

При каждой попытке что-то сказать слова застревают у меня в горле. И мне почти стыдно, что я не могу скрыть от него этого слабого, почти не существующего усилия. Так что он продолжает. Меня оглушают, бьют, как пощечинами, его слова – и мне так же больно, как было ему, когда я его бил.

– Я пытался сделать ее такой счастливой, какой она никогда не была. Я столько слышал о тебе; она мне каждый день что-нибудь рассказывала; ты был для меня как сын. Я давал ей советы, как с тобой обращаться, как сладить с твоим характером, но не знал, что однажды ты обратишь свою ярость против меня, доведешь меня до такого состояния… – Он робко улыбается.

 – Что такое? У тебя не хватает смелости на меня посмотреть? Ну и зря. Ты был таким дерзким, таким суровым… А теперь тебе стыдно? Посмотри на меня. Это сделал ты. И еще будешь этим гордиться, не так ли?

И тогда я оборачиваюсь. И вижу эту его уродливую улыбку, этот почти нелепый оскал из-за вывихнутой челюсти… Он продолжает на меня смотреть.

Теперь он совсем не боится. Он почти бросает мне вызов, хочет, чтобы меня это уязвило. И я уязвлен. Может быть, он это замечает."

"– Вот и подумай: несмотря на все это, я продолжал очень сильно любить твою мать. И если я должен был заплатить эту цену, то согласился ее заплатить, но это несправедливо, что именно тогда, когда мы наконец-то могли быть счастливы, я ее снова потерял.

И больше он ничего не говорит. Мы сидим так, в тишине, на этой скамейке, в замешательстве, вызванном общей болью.

Мы – каждый по-своему – любили одну и ту же женщину. Но я не могу принять его без оговорок, целиком. И потому я встаю. Мне бы хотелось что-нибудь сказать, но мне кажется, что «прости меня» или «мне жаль» не имеют смысла. Предпочел бы я его не встречать? Оставить его в моем прошлом со всеми его грехами – таким, каким я его увидел в тот день? Не знаю. Больше всего меня терзает, что он знает то, чего я никогда не узнаю.