Три метра над небом. Трижды ты

Под неумолимым прицелом фотоаппаратов Дания Валенти, танцуя, все время к нему приближается, ластится к нему и, разгоряченная вспышками, целует его. Их языки все время рядом, словно прилипнув друг к другу, они высовываются изо ртов под объективами трех или четырех бедных псевдорепортеров. Они думают, что увековечивают какую-то невероятную сцену, представляющую из себя подобие «сладкой жизни». Я смотрю на Ренци, он развалился на диване напротив меня и бессильно наблюдает за всей этой сценой, которая мало-помалу заканчивается.

Теперь Джури и Дания целуются уже утрированно, изображая совокупление, и все на виду у раздосадованных парней. Ренци встает с дивана и идет к туалету. Я иду за ним. Мне неприятно происходящее. Но я действительно не знаю, что могу ему сказать. Войдя в туалет, я вижу, что он спокойно стоит у писсуара и мочится. Так что к нему подхожу и я, составляя ему компанию. Мы молча писаем. Тут много других людей: кто-то моет руки, кто-то смотрится в зеркало, а потом уходит. Ренци застегивает ширинку и идет к умывальнику. То же делаю и я. Мы моем руки, потом сушим их под потоком горячего воздуха, по-прежнему не говоря ни слова. Наше почтительное молчание прерывает Симоне Чивинини.

– А, вот вы где. Вы многое потеряли. Это было такое зрелище! Джури и Дания фактически трахаются на танцплощадке. – Потом он переводит взгляд на Ренци. – Папа… Да ты совсем не расстроен? Этот тип прикидывается педиком, когда хочет, а этой достаточно только пообещать, что для нее что-нибудь сделаешь, и она уже отдается тебе авансом, под честное слово.

Даже я ее трахал.

Ренци нас уже не видит. Он думает об этом парнишке из Чивитавеккья, о том, что это он сам позволил ему так говорить. Я все вытираю руки, и в это время Ренци подходит к нему, улыбается, обхватывает его на ходу и лучше, чем это было у Суареса с Кьеллини и у Тайсона с Холифилдом, кусает его за ухо.

– Да ты что? Стой! Что ты делаешь?

Но они уже сцепились. Я пытаюсь оттащить их друг от друга, но Ренци, похоже, не собирается ослаблять хватку, а Симоне Чивинини вопит, вырываясь, как сумасшедший.

Наконец мне удается их разнять. Симоне сразу же подносит руки к уху и, когда убирает их и видит, что они все в крови, кричит еще сильнее. Ренци его толкает.

– И запомни, что я не твой отец, сукин ты сын.

Я вывожу его из туалета и краем глаза вижу, как Симоне смотрит на себя в зеркало, пытаясь понять, что же у него на самом деле произошло с ухом. Мы проходим мимо людей и останавливаемся в том углу, где спокойнее всего.